.

Александр М. Кобринский

Осипшие пташечки

     Вечер выдался теплый и влажный. Ветер обдувал равномерно, без порывов. Берег казался безлюдным. Сонно крикнула пролетевшая мимо птица, и послушное солнце опустилось за полого выпуклое стекло воды.

     – Фамилия? – спросил у входа дежурный, освещая фонариком список/ 
     – Нок Нок. 
     – Что-что? – переспросил проверяющий. 
     – И имя, и фамилия Нок! 
     – А…  входите, – нажал кнопку. 

    Бронированный вход открылся, высветив асфальтированную дорожку. По ней, перебирая ножками и слегка приподняв две клешни, полз краб. “Как он здесь очутился вдали от набегающего прибоя?..” 

     Нок вошел и окинул оценивающим взглядом помещение – хотя и коридорного типа, но довольно просторное. К стене, с левой стороны, в продольном направлении примыкали рабочие столики с выдвижными ящиками и лампами дневного освещения. На столиках баночки с кистями разной величины, коробочки с тюбиками; прислоненные к стене холсты, натянутые на сколоченные наспех рамки. Справа вдоль стены мольберты с неоконченными картинами – портретами, пейзажами, натюрмортами и композициями из параллельных реальностей, не имеющих к обыденности никакого отношения – ни прямого, ни косвенного. 

     Далее к торцу примыкал диван. На нем сидели, вольно и удобно расположившись, две женщины. Чуть впереди стоял стол, хаотично уставленный тарелками с едой и бутылками со спиртным. Желающие выпить опрокидывали стопочку, кидали чего-нибудь на зуб, пользуясь, порою не вилкой, а пальцами, и спешно возвращались. 

     – Присаживайтесь, меня зовут Оника. 
     – Меня Нок.

     У второй сквозь кожу лица просвечивали капиллярные сосуды, похожие на красных извивающихся червячков, густо сползающихся к  выпуклостям ее щек. Несообразной величины туловище ассоциировалось с чурбаном тысячелетнего баобаба. Она покачивала не достававшими до пола ногами. “Куки-муки!”, – подумал Нок, не привязывая эту характеристику к чему бы то ни было. Оника тут же наклонилась к нему, словно читала его мысли на расстоянии. 

     – Это Зика, – сказала она шепотом, приблизив чувственные губы к его уху. Нок невольно скосил глаза на бедра Оники, притягательно облегаемые джинсовыми брюками. – По профессии она врач, – продолжала обворожительная шептунья, а еще – талантливый художник и хореограф. – Я сама видела танец живота в ее исполнении. 

     Такое словосочетание Нок слышал, но что оно такое в действии? Представил себе Зику падающей на пол и качающейся на животе. “Деревянная детская качалка на дугообразных полозьях”. 

     Позже среди гостей появилась еще одна женщина, с зачехленной гитарой и фотоаппаратом на плече. 

     –Меня зовут Ийма, – отчеканила она во всеуслышание.

     – А это куда? – спросил Нок у Оники, кивнув на застекленную дверь, за которой просматривалось какое-то такого же коридорного типа пространство. 
     – Там ресторан… Официанты и шеф-повар – наши друзья, – ответила Оника и, как бы в подтверждение сказанному, дверь полуотворилась. – Спасибо, Эли, – Оника приподнялась, подхватила поднос с жареными деликатесами и, придерживая второй рукой, поставила на стол.  – Угощайтесь, – обратилась к Ноку. 
     – Благодарю, мясного не ем. 
     – Возьмите треугольнички, они с картофельной начинкой. 
     – Сердечко пошаливает? – спросил у Нока художник, выглянувший из-за рамки и, не дожидаясь ответа, подошел к столу – налил точным движением полстакана коньяка, – от всех болезней излечивает. 
     – Каждый решает самостоятельно, – сказал Нок, отодвигая стакан. – Кто это? – спросил у Оники по возвращению художника к мольберту. 
     – Это Чил!.. Он главный, – всё держится на нем. 
     – Работодатель? – поинтересовался Нок.
     – Да нет. Как это называется? Пробивной! – Все эти столы, мольберты и краски – дареные. 
     – За бесплатно?
     – По линии благотворительства. Как ему удается, ума не приложу. Говорят, у него связи не только с нашей и параллельной реальностью, но даже с потусторонней. 
     – Очевидно, у толстосумов по этому вопросу нет противоречий. 
     – Еще бы! – сказала Оника. – Я слыхала, что без нас, безумцев, космическое пространство начнет сворачиваться – аннигилировать! – Шон, не забывай закусывать, – обратилась она к художнику, подошедшему к столу и опрокинувшего одним махом в глотку коньяк, налитый для Нока с легкой руки Чила. 
     – Среди нас есть поэты! – крикнул Чил, приложив ко рту козырек ладони, – почитай стихи, – обратился к Ноку. 
    Нок ощутил в голосе Чила утаенную подначку, но, глянув на иронически застывшие лица, решился, в пику самому себе, на раскрутку, явно уготованную ему Чилом. Из прочитанного им стихотворения восприняты были отдельные слова – “судьба”, “одиночество”, “безумие”, “крест”. За смыслом здесь никто не следил и такой надобности изначально не испытывал. 

    – Поэт, поэт! – завопил Шон с протяжно-язвительным ударением на э. 
    – А теперь ты прочти, – обратился Чил к Шону. 

     Шон выпрямился во весь рост, и куда только подевалась его сутулость – выбросил руки в стороны и резко крутанул ими, упираясь, при этом, каблуком правой ноги в колено левой. Исполнив двойной пируэт, он с притопом опустился на две ноги – расставил по ширине плеч и, упираясь кулаками в бока, продекламировал: 

     И осипшие пели пташечки 
     Под церквей перезвон… Асса! – 
     Не грузинский коньяк в рюмашечке –
     Запредельные небеса… 

     – За… Пре… Дельные! – повторил Шон с ударно-слоговым упоением и, вдруг, рассмеялся –вначале тихим, внутренне сдерживаемым смехом, потом горловым, перешедшим в гомерический хохот. Голова его запрокинулась, беззубый рот распахнулся, обнажив розово-ребристое нёбо с двумя огромными клыками темного цвета. Смех Шона оказался настолько заразительным, что внутри Нока поднялась ответная волна. Но, держась за живот – хо-хо, хо-хо, хо-хо –  Шон упал на пол и, не переставая хохотать, начал перекатываться с боку на бок. И только в этот момент Нок осознал, что перед ним психически нездоровый человек. 
     – А ты бы мог быть таким же раскрепощенным? – спросил Чил, обращаясь к Ноку. – Блестящий экспромт! – Сочиняет на ходу и тут же забывает. – И художник – гениальный. Вернее, был  когда-то. Теперь ничего не может. Терпения у него хватает ровно на десять минут. Потом вот такой приступ смеха и мозги табула раза!1
     – А ты вот так можешь? – спросил Нок у Чила. 
     – Так не могу, – ответил Чил, – но живу легко, без напряжения: можно сказать – бездумно. 
     Шон продолжал лежать на полу с закрытыми глазами. К нему подошла Ийма, сфотографировала, наклонилась, взяла Шона за руку и помогла подняться. Затем расчехлила гитару. Все думали, что она желает что-нибудь спеть, но Ийма села на пол и начала ударять по одной и той же струне, посматривая на Шона – как он это воспримет?.. Шон описал вокруг Иймы несколько кругов, прислушиваясь к однотонному – буммм! – буммм! – буммм! И снова рассмеялся, но на этот раз осмысленно. Неожиданно сел рядом с Иймой на пол, подставив под подбородок согнутые колени, и уснул. Чил подошел к нему. Растормошил. 
     – Тебе нужна женщина? 
     – Нужна, – ответил Шон, бессмысленно и сонно заморгав. 
     – Зачем? – спросил Чил. 
     – Для того чтобы с ней вместе кушать, – ответил Шон с детской непринужденностью.
     – Послушай, а ты лысеть начинаешь, – сказал Чил, глядя на сидящую Ийму сверху вниз. 
     – Знаю – завтра подстригусь налысо, авось волосы и отрастут. 
     – Налысо? – переспросил Чил въедливо, – у тебя уродливая форма черепа. 
     – Знаю! – повторила Ийма спокойнее прежнего, – буду ходить в шапочке. 
     – Пора расходиться, – Оника глянула на часы, – уже светает. 
     – Вы тоже художник? – поинтересовался Нок. 
     – Нет, я хозяйка швейной мастерской, – Оника приподнялась, что послужило живым сигналом для остальных. 
     Уже на самом выходе Нок оглянулся на ласковое прикосновение – думал Оника, или, может быть, Ийма. Другая!.. Ее почему-то среди гостей не приметил. Вопросов не задавал, потому что любого рода ответы казались излишними. Вежливо согнул руку в локте. При каждом шаге туловище незнакомки слегка приподнималось и одновременно колебалось из стороны в сторону вокруг протеза. Ее царственно отрешенное лицо обрамляла шляпа. Та самая!.. С траурными перьями… 
     – До свидания Нок Нок, – сказал охранник. 
     “Запомнил!”, – подумал Нок и кивнул. Утреннее море просматривалось до самого горизонта. На асфальтированную дорожку упал солнечный луч и осветил вчерашнего краба, но уже неживого и раздавленного. С оторванной клешней! 

                                                                                                                                                                                                                                            2 декабря 2007 
_________
1табула раза (латинское) – гладкая доска, т. е. чистый лист; нечто чистое, нетронутое.

_____________________________________________________________________________________________

 

п