XIX

Переселение ко мне в Коломенское означало для нашего мытаря чудесное спасение из вурдалачьих лап терзавших его привидений. Несмотря на свою фантомную природу, ненасытные преследовательницы порядком порастрясли его и без того хрупкую, чрезмерно восприимчивую сердцевину - чьи ответвления также заметно поиздержались на пути к вожделенному избавлению. С Машей Л. он порвал буквально единым махом: когда истек срок очередного двухнедельного воздержания, обратившая свой взор к низменной повседневности бердяеведиха прикатила из лобнинского затворничества на развеселые кафешные посиделки и, узрев среди посетителей гриля как-то уж чересчур подозрительно прифрантившегося Славика, капризным тоном протянула: "Я хочу кофия, коньяку и бутербродов со стерлядкой" - на что услышала ответное признание поспешившего испариться поэта: "И у меня есть заветная мечта - я стремлюсь к семейному очагу, благосостоянию и широчайшей известности" - "Куда это он?.. " - растерянно спросила она у добродушного забулдыги Хересова, взглядом придерживая шлейф удалявшегося по направлению к полному суверенитету экс-ухажера. - "А хто ж его знаить, касатика! - икнул вологжанин.- Видать, взыграло ретивое!.." Пришлось побледневшей философине удовольствоваться столь невнятно-былинным объяснением фиаско, постигшего ее потребительское крохоборство. Что же касается Антимаши - то она, вкупе с голенастой Московцевой, продолжала из кожи вон лезть - перекрывая любвеобильному сочинителю редакционно-издательский кислород, уже и до начала этого сознательного вредительства содержавший в себе изрядную примесь клановой спертости: так, ею была успешно сагитирована инфантильная сусликовидная Марьяна Бяко - ведавшая поэтическими дебютами в журналах "Вымя" и "Тяжба общин". В результате этого мужу не удалось выдоить ни копейки гонорара из подвергшегося заметной феминизации пролетарского интернационализма. Вообще же, публиковаться в постсовковых ежемесячниках Славику хотелось все меньше и меньше, да и выходили они теперь от силы шесть раз в год - беспородным спариванием номеров как бы иллюстрируя ту, в широком смысле слова, порнуху, что в них печаталась.

Единственным посевом, который он, затаив дыхание, надеялся когда-никогда взрастить на этой ниве, была публикация его стихотворений в литинститутском альманахе "Римская квадрига" - твердо обещанная и, более того, предложенная ему составителем сборника Пиндаром Фуфлэ, отставным комсомольским побегушечником, переродившимся не так давно в частного предпринимателя. По первоначальному замыслу Пиндара, детище его призвано было являть полную гармонию между своим названием и количеством сводимых под одной обложкой авторов: пробавляющийся склизкими комплиментами проныра Дионис Дневников, верный собабник Пиндара - сплюснутый с лица рижанин Кляузыньш, нахрапистый тульский прециозный матюгарь Пунцеватый и, разумеется, сам Фуфлэ, - это и была их хваленая "квадрига", их виртуозный лафонтеново-крыловский квартет, где роль заправилы досталась косолапому петербургскому эстету, утверждавшему, будто в жилах его течет кровь анжуйских графов - тогда как, судя по фамилии и физиономическому рельефу, он, Фуфлэ, происходил из вепсов -немногочисленного чащобного племени в Ленинградской области. Но да суть не в этом; просто - несмотря на то, что обладавший могущественными (приобретенными уже благодаря собственному лизоблюдству) связями альманашник из всех своих прихлебателей выделял именно троих вышеперечисленных, - институтское начальство все же потребовало расширить круг участников - одновременно ухлопав парочку зайцев: продемонстрировав тем самым свой, столь популярный о ту пору, плюрализм, а также избавив себя от необходимости канителиться с повторными выпусками сборника. Законопослушный Пиндар очертя голову окунулся в „конкурсный отбор рукописей" - так он велеречиво именовал натужливое припоминанье: выпивал ли я с таким-то и таким-то хотя бы разок за его счет, и если да - то когда и где?.. Словом, в числе тех пятнадцати кандидатов на бессмертие, имена которых выжал из своих белогорячечных анналов потомок свирепых лесных вельмож, оказался и не чаявший подобного отблагодарения Славик: в конце-то концов, мало ли кого он в жизни от души напоил?

Презентацию "Римской квадриги" намечено было провести на конференции по постмодернизму - первой чехарде такого рода, затеянной забавы ради и в пику ненавистному соцреализму парой-тройкой обделенных в доперестроечные годы критиков - ныне стремившихся сполна отыграться за былую свою затюканность. Поговаривали, что якобы уже ходил по рукам сигнальный экземпляр альманаха, - но, по-видимому, сокровище это передавалось по эстафете в строгом соответствии с негласной табелью о рангах, так что Славику предстояло чуть ли не последним из всей обоймы именинников прикоснуться к среднего формата плотностраничному фетишу... Пока же, суд да дело, он позевывал в строгого стиля зальчике, со стен которого на присутствующих рыкали все еще не снятые изображения замохнатевших в своей  харизме сынов отечества, - а с трибуны в это же самое время какой-то увенчанный лавровым листом дегустатор по косточкам и со смаком разжевывал различие и сходство педерастий Лимонова и Харитонова - двух смиренномудрых мастеров постмодерна, чьи портреты, казалось, уже примеривались к антуражу литературоведческой молельни... Славик чувствовал себя обложенным со всех сторон: прямо в затылок ему, закатив глаза, дышала многопудовая охотница за бабочками; в три погибели скрючилась поблизости от него - примерно в одном скачке шахматного коня - неравнодушная к прогулочному гарцеванию конопатая фольклористка; бледная, как сама покинутость, бердяеведиха исподволь высверливала его откуда-то сзади, из левого угла аудитории, - тогда как в правом злобно шушукались две амазонки, вынашивая замысел новой обструкции, и будучи беременными им из общего источника. По счастью, в зале не было видно невменяемой Антонины: да и чего ради ей вдруг вздумалось бы изменить железному правилу - избегать лобных мест и разве что ямбически шаманствовать в своем выпьем уединении!.. Но там и сям расставленные тенета уже не таили опасности для моего птаха-говоруна - поскольку бок о бок с ним в тот день уже восседала я, его обшитый темной кисточкой верный талисман! Единственным, от чего я, пожалуй, не смогла бы уберечь мужа, была его собственная гипертрофированная ранимость, развившаяся вследствие синхронных и долгое время равно тщетных поисков любви и славы, увенчанных еще недавно лишь обретением ославивших его на всю округу любовниц...

Наконец, оратор на трибуне сменился: поскрипывая шутовски - о чем неведомо было одному ему - котурнами, на подиум вскарабкался сам Фуфлэ и, пощипывая от триумфаторского волнения клочковатую бороденку, сообщил о своем намерении открыть презентацию альманаха чтением собственного стихотворного переложения Геродотовой "Истории"... В этом-то и состояла неподражаемость и притягательность исповедуемой им поэтики: время от времени он переколпачивал на силлаботонический лад кого-нибудь из античных ученых - врачевателей, географов, летописцев; однажды он даже зарифмовал формулу Гиерона и теорему Фалеса, причем, вплел эти два фрагмента в ритмически им реорганизованный текст Платонова "Государства": дабы придать - как он пояснял - математическую строгость дерзкому замаху древнего державостроителя... Неудивительно, что первый визирь вепса-сказителя, Дионис Дневников, и тот за глаза потешался над своим благодетелем, распространяя крутую небылицу, будто сочинявший ночью, бледно-зеленый от седалищного перенапряжения, Пиндар вдруг, подобно Мартину Лютеру, углядел в сумерках фантома: при ближайшем рассмотрении им оказался извивавшийся в танце живота призрак Шехерезады - и, озлясь на перещеголявшую его в многословии жрицу сюжета, перелагатель ветхих тактатов запустил в нее подвернувшейся под руку пачкой нераспечатанных презервативов... Впрочем, сейчас - как ему и предписывалось в подобных случаях -Дневников раскачивался в первом ряду, восхищенно вторя руладам Фуфлэ об изранившем себя и своих мулов Писистрате - заполучившем, благодаря этой уловке, дубинщиков-телохранителей от озабоченных его безопасностью доверчивых афинян. На роль мулов вполне сгодились ничего о том не ведавшие античные авторы - разделившие с постмодернистом Пиндаром его глубокую стилистическую олигофрению; афинянами в тот момент оказали все мы - осоловело клевавшие со своих мест его неимоверно развесистую клюкву; что же касается верных стражей - Дневникова, Кляузыньша и претенциозника Пунцеватого - то все они с позором бежали, трусливо побросав дубины: лишь только на горизонте забрезжила реальная опасность?..

Дело в том, что, закончив монолог, Фуфлэ объявил перерыв, - задуманная им композиция совместного выступления поэтов была сляпана по принципу: "я – и остальные". С выдохом облегчения народ потянулся перекуривать. И тут Славику впервые попался на глаза сигнальный оттиск "Римской квадриги", кочевавший по залу и наконец настигший самого взыскательного из своих читателей. Составитель, скромно умолчавший о себе на первых страницах (как видно, он уповал на то, что имя его и так сделалось притчей во языцех), предпослал каждой из публикаций по бойкой преамбуле, рекламировавшей те или иные поэтические (или собутыльнические) достоинства участников. Например, самоварное золото тульских мадригалов Пунцеватого оказалось до блеска начищено такой характеристикой: "Изыски прециозной традиции щедро пересыпаны здесь перлами брутального сленга", а корявые верлибристские ужимки едва изъяснявшегося по-русски Кляузыньша были расписаны как "поражающее слух новаторство неустрашимого викинга"...Дюжину же лирических этюдов моего супруга - пригласившего меня нарочно, дабы предстать во всем великолепии своего дебюта, - предваряло следующее уведомление: "В стихах Вячеслава Плоткина, к сожалению, начисто отсутствует выразительное мужское начало. Импотентски-вялые, аляповатые опусы кое-где обнадеживают эпигонской дневниковостью и пунцеватостью, но уж никак не дотягивают до лапидарной фуфловости - занявшей по праву вершинную ступень на винтовой лестнице русской лирики XX века... Вероятно, здесь сказалась полнейшая невосприимчивость автора к постмодерновому свежачку, что, впрочем, простительно сочинителю-провинциалу, воображению которого просто по определению недоступны ни иерархия созвучий, ни субординация образности". - Все еще растерянно шевеля губами, бедный поэт вдруг осознал, что автор предисловия таким способом попросту попытался отделаться от досады, с которой ему приходилось подбирать объедки за несравненно более удачливым волокитой: не зря ведь из затхлой комнатенки одутловатого комсомольского пономаря то и дело заполночь вышмыгивали все забракованные Славиком воздыхательницы - делавшие себе карьеру посредством ни к чему не обязывающего перепихона с чрезвычайно влиятельным на окололитературной пасеке шершнем!.. Как назло, я уже успела - заглянув через мужнино плечо - мельком составить себе представление об интриганском даровании ущербного прощелыги-издателя: супруг мой почувствовал себя теперь вдвойне разобиженным. В этот момент по коридору приплясывающей походкой вышагивал и сам виновник торжества, галантно отвешивавший поклоны знакомым и полузнакомым мэтрам и адептам нового эстетического бума. "Пиндар... - с побелевшим лицом выступил навстречу ему равнодушный к тотальной безвкусице провинциал, - я хотел... познакомить тебя с моей женой". - "Весьма польщен!" - затрясся тот в почтительном реверансе. - "...А также, - с нарастающей гулкостью в голосе продолжал признательный дебютант, - поблагодарить тебя!.." - со всего размаху Славик влепил по ряхе бородача истрепанной, коричневатого цвета книжонкой. Очки слетели с переносицы Фуфлэ, неуклюже попытавшегося уклониться от заслуженных знаков внимания, - но тумаки посыпались на него градом, и скукожившийся гвоздь программы стал медленно отползать по направлению к женскому туалету, тогда как сопровождавшие его ошметки римской квадриги, не долго думая, ринулись наутек. Ноосфера беспрецедентной в истории литературоведения конференции огласилась фискальным воплем уборщицы Акулины Терентьевны: "Убивають!" - отчего все это захватывающее зрелище обогатилось эффектом поистине первозданной трагедийности. Мне же было не привыкать к подобным сценам, и я всем туловищем зависла на самозабвенно выпростанном кулаке моего благоверного - умоляя его разжаться и более не вымарываться...

Уводя Славика подальше от сборища расфуфыренных тусовочных ротозеев, я с горечью про себя констатировала, что на этом его - столь тщетно возжигаемая им на протяжении многих лет - поэтическая планида скоропостижно померкла. Весь цвет новейшего невежественного выкаблучивания был отныне решительно настроен против его безнадежно архаичного романтического метода, - о чем говорить, если даже такой милый в своем карманном оракульстве концептуалист, как Лева Рубинштейн, нацарапал после происшедшего на одной из аккуратненьких библиотечных карточек сразу умилившую  всех эпигонов животрепещущую фразу: "Почто он сотворил такой ужасник?! " 

<..............................>
.

п