.
Александр Селисский
ДОСТОЙНО ПРОЖИТАЯ ЖИЗНЬ
или
КАПИТАН РАЗБИТОГО КОРЫТА
(окончание)
Слева от меня за угловым
столиком сидели три женщины. Старшая, лет сорока, с мило увядающим лицом
- впрочем, ей могло быть и больше. Морщинки сделали ее глаза мягче,
мудрей и спокойней. Она слушала молодую, некрасивую
девушку… Смотрела мимо
говорящей на пустой угол столика и от этого казалось,
что вся обращена в слух.
Третья тоже была молода,
пожалуй, самая молодая из трех. Очень светлые, то, что
называется - платиновые, волосы были туго стянуты
на затылке, а ниже распушены так, что почти закрывали спину. Вероятно,
одного роста со старшей, она казалась крупнее. В ней все
было вылеплено сильно и четко: лицо, фигура,
рука с сигаретой. И только глаза растерянные. Время от времени она трогала
рукой волосы, будто поправляя. Хотя прическа была в полном порядке. Подруга
иногда кивала в ее сторону. Видимо, разговор был о ней. Про себя я распределил
их так: платиновая блондинка - слегка драматическая героиня. Он уже третий
день не звонит, некто намекает, будто его видели
в... с… ну, что-нибудь в этом духе.
Некрасивая - сопереживающая подруга. Женщина
постарше наверное высший авторитет,
судья и советчик, опытная, понимающая, умеет
всему найти место и обозначение, а от этого
даже переживания кажутся менее тяжкими. Такая
дружба встречается нередко и больше у
женщин: молодые ищут понимания и совета. старшие
- хотя бы минутного возвращения молодости, ее интересов и милых волнений.
А может все было не
так и не о том, разговора я не слышал, а услышав, не понял бы,
потому что вероятно говорили они по-литовски,
как почти все здесь. Литовцы всегда любили свой язык и на русский переходили
только с нами. приезжими.
Я тоже стал думать о
том, что дома плохо, что непонятно, как налаживать семью, да и
удастся ли? /Потом оказалось - нет, не удается./
Женщины замолчали, глядя в мою сторону и я
не сразу это заметил, но потом сообразил, что
совершенно неприлично на них уставился.
Правда, я думаю о своем и смотрю не видя, но
им откуда знать? Отвел глаза и занялся второй чашкой кофе. Мужчина и девушка
со стульями в руках с разных сторон подошли к свободному столику недалеко
от меня, сели и, заговорив, сразу начали чему-то смеяться. Все было легко
и удивительно непринужденно. Посидели, поболтали, разошлись каждый к своему
столику, к
своей компании, унося свой стул. Я посмотрел
на часы - пора на вокзал.
Так прошел мой первый
и единственный тогда день в Вильнюсе, и я всегда его вспоминаю.
На этот раз в кафе пойти не мог. самолет улетал
днем. Только пообедал в «Шешуппе»,
литовской столовой, где всегда очередь, но очень
быстро идущая. Кормят в «Шешуппе» лучше, чем в ином ресторане.
Полет мне отравляет
только запрещение курить. Полтора-два часа перерыва для меня мучительны.
С появлением реактивных самолетов, летавших на керосине, аэрофлот гордо
заявил, что теперь в самолетах разрешается курить.
Правда, только после набора высоты и с разрешения сидящих рядом, но набор
высоты это всего полчаса и вытяжные устройства
работают так хорошо, что сосед не чувствует дыма.
Если же попадется сосед особо вредный, можно с кем-нибудь поменяться местами.
Тогда аэрофлот разворачивался и нужно было
привлечь пассажиров. А потом все привыкли летать,
билет стал дефицитом, особенно в
летний сезон - вроде места в гостинице и аэрофлотовское
начальство повело себя в
точности, как администраторы гостиниц: «не хотите,
не летайте. Желающие найдутся. Мы в
вас не нуждаемся. Это вы в нас нуждаетесь.» Сначала
запретили курить в рейсах «продолжительностью менее трех часов». И еще
почему-то в ночных рейсах. Самолеты были
те же, опасность пожара не увеличилась. А если
она была, то куда девалась на четвертом часу полета? Почему ее нет на заграничных
рейсах? Эту оплошность частично исправили и
запретили курить вообще. Кроме заграничных рейсов,
разумеется: там пассажир валютный,
ему аэрофлот сам спичку поднес, сам в рюмку нальет
и сам в задницу поцелует. Зато нам
курить нельзя, о чем гордо заявил по радио какой-то
авиационный руководитель. Что
выиграла от этого авиация неизвестно, я думаю
- чувство глубокого удовлетворения: мы
можем запретить, а вы будете терпеть и никуда
не денетесь. Не делись Терпим, мучаемся.
Зачем? А - стиль руководства. «Я запрещаю - я
власть!» Если не запрещать, вдруг не поймут
кто - власть? А хочется, чтобы понимали. Ну и
пепельницы чистить не надо.
В самолетных уборных
курить запрещалось всегда. Я даже видел табличку: «в туалете
курить запрещается, ввиду близости кислородного
оборудования» Спросил все того же конструктора, насколько спасло курить
в туалете.
- Очень опасно, очень.
Если совать непогашенные окурки в ящик с туалетной бумагой.
А нет, так нет! Тут пришла моя очередь изумиться:
- Туалетная бумага?
В самолете?! Сам видел или рассказывали?
- Видел. - сказал он.
- В заграничной командировке.
- Врешь. - сказал я
уверенно. В капстранах ты не бывал, точно знаю.
А чего тут не знать?
Он же еврей, как и я. Можно догадаться. Конструктор замолчал и
протянул сигарету. Разговор был в его квартире.
В самолете он не курит.
Дисциплинированный человек. Только дисциплина
его не от почтения, а от презрения.
«Увидев дурака, отойди. Не старайся быть еще
глупее.» Так он считает и так поступал во всех известных мне случаях. Жаль,
что нельзя написать о нем повесть. Что напишешь о герое,
который интеллигентен, порядочен и с удовольствием
делает свою работу? Верен своей жене, любит своих детей, приветлив и ровен
с друзьями. Ну что о таком напишешь?!! Тьфу. Аж противно. Бесполезный в
нашем писательском деле человек.
И так случилось, что первый же - вернее первая,
кого я встретил по дороге из аэропорта,
была Катя. У самого моего дома. Она шла навстречу, не поднимая глаз.
Должно быть, заметила издали, а теперь притворялась, будто рассматривает
тротуар. Ага, девушка, похоже, что и тебе
не все на свете просто! Катя всегда ходила иначе: вертя головой, как
маленький мальчишка,
глазея с удовольствием на дома, людей и даже на автомашины, которых
было у нас тогда несколько марок на все государство. А сейчас шла под самыми
стенками домов и явно только делала вид,
что меня не видит. «Не от Муськи ли? - кольнуло. - А какая разница
теперь?» Дальше я
встретил Романа и узнал, что, по случаю отъезда жены, состоится Большой
Преферанс.
«Конечно, - отпустил он дежурную остроту, - в молодые годы придумали
бы что-нибудь получше.» Стороной мне было известно, что парень он ленивый
и по части «чего-нибудь»
больше успевала его жена, однако, не просвещать же счастливого человека?!
После встречи
с Катей и преферанса-то не хотелось, и я сказал, что пойду домой, потому
что соскучился и
хочу повидать Муську. Но выяснилось, что Муська-Сэм с Манькой-Мэм и
всей прочей
компанией укатили за город «на травку» и уж точно сегодня не вернутся.
Я огорчился и тут же подумал, что, хорошо, значит Катя была не у него.
Почему-то стало от этого легче и предлогов
для отказа от преферанса больше не было. Я махнул рукой и пошел с Романом.
Играли стандартную сочинскую пятисотку по
две копейки. Встреча с Катей выбила меня
из колеи и первую пулю я проиграл. «Попал», как мы говорим. Я редко
«попадаю», во всяком случае, средним игрокам. «Э. парень, ты, кажется,
растерял бойцовские качества! - подумал я. - Чтоб не везло ни в любви,
ни в игре - это уж слишком. Жестче, брат, жестче!» И вторую пулю выиграл,
хотя карта шла плохо По результату был в нуле. Самое время уйти домой,
но пошел дождь, а кроме того завтра суббота, выходной день. И мы начали
третью пулю. «Если я
выиграю, Катя вернется» - подумал я и обругал себя дураком. Опять разыграли
места. И тут, согласно истине «карта не лошадь, к утру повезет», мне поперло.
Я выиграл пулю с преимуществом в шестьсот вистов. Всего-то двенадцать рублей,
но люди служащие - на лицах партнеров восторга не было. Наступало утро.
Я пошел домой, лег спать и проспал всю субботу.
А в воскресенье около одиннадцати раздался
телефонный звонок и это была Катя. Она не
сразу заговорила и я стоял держа трубку, и слушал дыхание в ней, и
уже знал. что это - Катя. А
она молчала.
- Говори же, - попросил я тихо.
- Только не требуй от меня объяснений и оправданий,
- сказала Катя. - Можешь?
- Говори что хочешь, только говори!
- Ничего. Просто я дура. Самоуверенный щенок.
Я хотела... Ну, в общем... Но у меня ничего
не вышло. Потому что я твой щенок. И ни с каким другим хозяином я...
Ты еще на меня не плюнул? Нет?
«Уже попробовала других хозяев, сука», - подумал
я и удивился, насколько мне это
показалось неважным, а важно, что я говорю с ней, и слышу ее голос,
- Нет, щенок, я на тебя не плюнул. Только
я сейчас взорвусь от счастья.
- Не надо. Я не могу прибежать и сложить тебя,
потому что немного больна. Лучше будь, пожалуйста, целым..
- Хорошо, - охотно согласился я, - что с тобой?
- Чепуха. Немножко простыла. Понимаешь, я
тогда позвонила тебе, потому... - она уже
забыла, что не хотела оправдываться, да я и не просил ее об этом -
для меня она хороша, что
бы ни натворила, да и не натворила она ничего, теперь я уже и в это
не верил. - я позвонила, потому что. - продолжала Катя, - мне было здорово
тошно. Все время врать. Будто ночевала у подруги. Или вечером ходила в
театр. Тебе я тоже врала, будто мне так нравится - я вспомнил
наш разговор и как завинчивал зажигалку, ну и подонок же! - А потом
эта неделя без тебя. Ты
ведь и раньше уезжал, но тогда все равно был мой и я знала, что вот-вот
приедешь. А тут
уехал и - чужой. Вернее, это я чужая. А там какая-нибудь... Своя. И
я всю неделю, как неживая была. /Ага! Не я один дурак ревнивый!/ А мне
никто не мог тебя заменить. Вот и все. Все рассказала.
Она вздохнула и я услышал это в трубке. «Уже
замены поискала? - подумал - А черт, не это важно...»
- Где ты простудилась? Я же тебя видел позавчера.
- Тогда же. Когда ты меня не окликнул. Прошла
еще немного и бросилась к тебе домой:
я знала, что Сэма нет. Стала ждать, а ты не шел… Я ходила по улице,
а туг дождь. Мне было стыдно стоять в твоем парадном. Я немного промокла.
Ты не думай, потом я зашла в парадное... как будто от дождя. Но там тоже
было холодно и я все-таки простудилась. Немного.
Господи, да ведь дождь пошел когда мы закончили
вторую пулю! Она стояла возле дома
всю ночь! Всю ночь, пока я играл в карты. Встретил на улице... А она
ходила по этой улице, чтобы я ее встретил. В одну сторону, потом в другую,
обратно. «Ты и не будешь меня искать,
ты же умный». А надо было - «ты же клинический идиот!» Старый идиот
не по уму и не по заслугам получил собственное солнце и, вместо того, чтобы
растаять, притворяется
термостойким кирпичом. «Катенька. - сказал я, - Катенька, я дурак и
сволочь. Как тебя
увидеть? Когда ты сможешь встать? Что говорит врач?»
- Прибегу дня через два, - сказала Катя. -
Ты, пожалуйста, не волнуйся. Врач говорит -
ничего страшного. Ой. мама возвращается из аптеки! Я кладу трубку.
До свидания, мой
капитан!
- Подожди! - крикнул я. - Подожди, мама же
не знает с кем ты говоришь. Можешь же ты поболтать с приятелем!
- Глупый, - сказала Катя и я понял, что она
улыбается. - глупый. Разве я могу «творить
с тобой голосом, каким говорят с приятелем? Ну пока, - это она сказала
быстро, шепотом и положила трубку.
Но прошло еще два дня и еще два, и еще четыре,
а Катю все держали дома и мы говорили только по телефону, и я чувствовал,
что ей все хуже, а бодрый голос - просто притворство,
потому что не хочет она меня огорчать. Я тревожился все сильнее и сильнее.
- Меня кладут в больницу, - сообщила вдруг
Катя. - чепуха какая-то, предполагают
пневмонию. Но ты не бойся. Я быстро поправлюсь и прибегу. И не огорчайся,
пожалуйста.
Я скоро прибегу, ладно? - она замолчала и вдруг сказала совсем другим
голосом: - Вик, мне страшно... - и повесила трубку, не дожидаясь ответа.
- Я рано пришел на работу: план опять «горел».
Нужно было срочно закончить
оформление технической документации, с утра подписать у главного инженера
и директора,
и передать представителю заказчика. Никуда не опоздали бы завтра, заказчики
отродясь подписывали документы задним числом и никто от этого не умер,
но один уперся и надо
было спешить, и спорить не приходилось. «Кто тебя ужинает, тот тебя
и «танцует» - любимая присказка главного. Я пришел, думая о нашем утреннем
разговоре с Катей, не понимая, зачем
с пневмонией класть в больницу: дома найдутся лекарства и уход можно
обеспечить лучше.
Но сев за стол. углубился в работу и, постепенно отвлекшие», от мыслей
о Кате, скоро все закончил. Пошел за подписями и. едва освободившись, слова
стал думать о Кате. У Ромкиной жены, врача, могут быть знакомые в той больнице,
хотя больница особенная: лечатся там исключительно типы, вроде Катиного
отца и члены их семей. Подбор врачей идет по тем же принципам. Рассказывали
как пожилому академику вырезали кусок абсолютно здоровой
кишки: врач с кристальной анкетой и преданным взглядом, принял спазм
за опухоль. Я
позвонил и Женя обещала все выведать.
- Ладно уж, посодействую твоему Муське, -
сказала она. - Что ж. девочка хорошая.
Семейка, правда» А мне. признаться, казалось, что они с Манькой друг
другу нравятся. Ну да ладно, я зла таить не буду. А вот родители ее...
да-а-а...
- Я ни слова не сказал о Муське, но кто мог
подумать, что Катино здоровье так важно мне самому? Сашке это и в голову
не пришло. Она позвонила только через два дня и теперь в ее голосе не было
даже тени веселости.
- Слушай. Витька, что Муська всерьез... ну...
У них с Катей это серьезно?
- Что случилось? - не помня себя, я орал в
трубку. Но Саше было не до анализа ситуации.
- У нее саркома легкого. Никакой надежды,
Витька...
Из больницы Катя звонила редко. Ей велели
лежать, а телефон был в коридоре и она пробиралась туда вечером, когда
врачи и сестры уходили, и оставались только дежурные,
вечно сидевшие в ординаторской или в пустой палате. Я к ней пойти не
мог: гам постоянно дежурила мать или бабка, специально приехавшая из деревни,
или кто-нибудь еще. Вечерами
я теперь сидел у телефона, боясь пропустить звонок. Безуспешно пытался
читать.
- Маленькая, ты только не волнуйся. Пневмонию
теперь лечат довольно быстро и ты скоро поправишься. Все будет хорошо,
малыш. Ты только не волнуйся.
Она прервала меня.
- Не надо лгать. Вик, я же тебя просила. В
это отделение не кладут с воспалением легких.
Ах, Вик, как здесь страшно! Мертвая тишина, будто ты уже... будто все
уже... произошло. И у
всех невидящие глаза, каждый смотрит только в себя. И вслушивается.
Но - тишина. Тишина. Слушай. Вик, если я отсюда выйду...
- Что значит «если»?! - Я не дал ей договорить
и постарался, чтобы голос мой звучал
сердито. Как будто мысли не может быть о каком-либо другом исходе,
кроме скорого
излечения. И меня крайне возмущает ее уныние. Удивительно: сердитая
интонация мне
отлично удавалась Больше того, я действительно начинал сердиться. Как
будто сам верил в счастливый исход. Я врал Кате, но делал это для самого
себя, врал и верил в собственную
ложь - так было легче. Мне стало стыдно.
- Да, Вик, да, конечно, - сказала Катя. но
каким-то другим, тихим, будто упавшим голосом.
Она чувствовала мою игру, но боялась не до конца понять происходящее.
- Послушай, Вик,
когда я выздоровею, забери меня. А? Забери меня. пожалуйста, совсем
забери. Чтоб мне
ничего не скрывать, не врать и не бегать по чужим квартирам. Забери
меня к себе, а, Вик?
Ладно? - Да, Катенька? ладно. Я заберу тебя, как только ты выздоровеешь.
Или нет, как только тебя выпишут из больницы. Заберу и сям буду за тобой
ухаживать. Знаешь с чего я начну? Я
тебя всю обцелую. Начиная с пальчиков на ножках и до макушки. Вот так.
Сначала ступни,
потом коленки и все остальное. Ничего не пропущу. Вот так.
- Это замечательно, - сказала Катя. - От такого
ухода я не столько встану, сколько взовьюсь.
Я уже готова. Пока дойдешь до нося, я выздоровею. Это самое лучшее
лекарство... - и тут она заплакала. Заплакала и повесила трубку. Она уже
знала, что я не выполню обещания. После работы и до ночи я сидел у телефона,
ожидая звонка.
Было воскресное утро. Муська приготовил завтрак.
Традиционную яичницу с колбасой. Заварил чай, который мы постоянно ругали:
индийский и цейлонский давно исчезли из магазинов, есть грузинский, да
еще и расфасованный в Одессе. Без вкуса и запаха, и бледный, сколько не
сыпь в чайник. Запаха нет в лучшем случае, а в худшем резко отдает веником.
И это гнусное пойло тоже стало редкостью. Когда в магазине возмутился,
- «Опять нет чая!» -
продавщица криком ответно: «Почему «опять нет!» Вам лишь бы ругать
торговлю! Вчера после обеда на Крещатике был чай!» Что чай должен быть
в любое время, во всех магазинах и
несколько сортов на выбор, ей говорить бесполезно: примет за издевательство.
Ибо про такое никогда не слышала. Еще милицию вызовет!
Завтракали, как всегда, на кухне. Молча. В
последнее время мы вообще мало разговаривали:
я был занят постоянно мыслями о Кате и Муська, казалось, чем-то озабочен.
До этого утра я
не задавался вопросами на его счет, а позже в догадках нужды не было.
Поев, мы сидели так
же молча, каждый думал о своем. Это я пока еще думал, что - каждый
о своем.
- Отец,. - сказа Муська и замолчал, будто
собираясь с силами, - Отец. Если Катя умрет,
давай разменяем квартиру.
Вот оно. Вот тебе и инстинкт. Заметил? Догадался?
- Я не догадываюсь, папа, я знаю, - он будто
читал мои мысли.
- Откуда? - глупее вопрос придумать нельзя
было, но я совсем растерялся. Муська это понял
и не отреагировал. Я сказал: - Почему разменяем? Нас по-прежнему двое
и почему тебе
перестала нравиться наша квартира? - делая вид, будто не понял, что
это я перестал ему нравиться, а не квартира. Говорить о Катиной смерти
я тоже не мог и судорожно делал вид,
будто разговор возник сам собой, без всякого повода. Это была еще одна
глупость, но Муська
не желал замечать, что я делаю глупость за глупостью и давал мне время
придти в себя. А я
этого не понимал, да и не мог понять, совершенно вышибленный его предложением
и тем,
что он, оказывается, все знает. «Другое дело. если она выздоровеет,
- подумал я, снова начиная врать себе, потому что знал: она не выздоровеет.
- если выздоровеет, тогда я заберу ее к себе и вместе нам будет неудобно.»
Но вслух я ничего не сказал и только повторил: - Зачем?
- Давай разменяем, - повторил он и, ничего
не желая объяснять, пошел к посудной мойке.
Но я уже понял сам, что Муська не простит мне Катиной смерти. Я не
виноват в ее смерти, но Муська не простит. Я не знаю от чего бывает саркома.
Он тоже не знает. Никто не знает в
мире и никто никого не обвиняет. И Муська меня не обвиняет, но и не
простит. Чего? Не знаю
и сам он тоже не знает. Но не простит. Мне даже оправдываться не в
чем.
- Хорошо, - все-таки начал я. - Пусть ты все
знаешь. А есть у тебя право так со мной
говорить? - У меня хватило ума не напоминать, что я все-таки отец..
На это, слава Богу,
хватило. Но дальше я стал отбиваться и притом, глупейшим образом. -
Ты образец
непорочности? Я люблю Катю. Может быть я и виноват, но твои собственные
сексуальные «подвиги»...
- Ты не понял. - перебил Муська. - Мои девушки
относятся ко мне так же, как я к ним. Я не обманываю ожиданий. Не предаю.
Не убиваю. - И не ожидая ответа, он быстро ушел к себе.
Как будто убежал. Откуда он знает? Я почувствовал, что схожу с ума:
умирающую Катю
ревновал,
будто может она мне изменить. Если б могла! Но откуда он
знает? Никогда не видел
нас вместе. Если в его отсутствие Катя приходила, следы заметались
тщательно. Мы
вылизывали квартиру до такого вида, будто здесь никто никогда не жил.
Катя весело играла преступника: воровато поглядывала в окно. надевала перчатки,
однажды оседлала половую
щетку и ездила на ней по комнате, пошевеливая, как хвостом. Я нашел,
это похожим на полет
и Катьку на ведьму. Но получил объяснение, со ссылкой на фильмы по
сценариям Юлиана Семенова и сериал «Следствие ведут «знатоки», каковых
она, Катя, объявилась усердным и благодарным зрителем, получил объяснение,
что по части маскировки она дока и не какой-то несчастный Муська - даже
Штирлиц вкупе со Знаменским ее не расшифруют.
Но Муська все-таки знает. Она же и рассказала,
конечно. И тихо давилась от хохота,
«маскируя» свои приходы. Или они вместе хохотали потом? В постели...
У них ведь все
просто. Я стал вспоминать, когда и где видел их вместе. Нет, вместе
почти не видел. Только в компании, но теперь именно это и казалось подозрительным.
А однажды, придя домой, вдруг почувствовал: здесь Катя. Почему? Не знаю.
На вешалке не было ее пальто. В Муськиной
комнате было тихо. Но я знал: она здесь. И вдруг распахнул дверь Муськиной
комнаты, и
вошел без стука. Это было хамство, но это было сильней меня. Я вошел.
Да, Катя была здесь. Она сидела в кресле,
откинувшись на спинку и вытянув длинные ноги. Вид у нее был усталый. Муська
полулежал на тахте, опершись на локоть и рассматривал
какой-то альбом. И, мне показалось - увидев меня, поморщился. Во всяком
случае, не удивился. Странно. Должен был удивиться. Но - нет. Странно.
Чем они занимались? Почему у обоих усталый вид? Я старался держать их в
поле зрения и не получалось: они сидели в разных углах комнаты. Я видел
одного, а пытаясь увидеть обоих, не видел никого. Они не общались, даже
присутствия другого каждому было достаточно. Так ведут себя очень близкие
люди.
- Добрый день. - я растерялся, сообразив,
что даже предлога не выдумал для своего
появления.
- Здравствуйте, Виктор Давидович, - сказала
Катя вежливо. И я подумал, что лучше бы она бросилась мне на шею!
- Здравствуй, - сказал Муська и после паузы
добавил: - ты за спичками?
Вот сволочь! По морде бы ему заехать. Но я
плохо соображал и ничего не нашел умнее, как согласиться.
-Да.
Он протянул коробок, я взял и вышел в свою
комнату. Даже обрадовался тому, что Муська меня выручил. А он, скотина,
наверное, потом смеялся. Вместе с Катей. Знал он уже тогда?
Или нет? - Я долго ходил из угла в угол, что не так уж просто в нашей
тесной кухне. Наконец
не выдержал.
- Самуил!
Он вышел и остановился в дверях, глядя на
меня.
- Откуда ты знаешь?
Муська сжал губы в ниточку, потом обабил их.
Это у него мое движение. Я тоже так делаю
и это за собой знаю.
- Катя сказала. Давно. Помнишь, как ты вошел
без стука? Уже не случайно. Вот перед этим
она и сказала. Тут ты и вошел, а я еще не совсем очухался. - он усмехнулся.
- Почему ты меня обвиняешь?
Он прошелся но кухне. Два шага от входа к
столу. И два шага обратно.
- Потому, что ты ее предал. Дядя Рома рассказывал
мне, как ты вытащил Мэм из-под самосвала. Там ты был храбрый. Думать было
некогда. Да или нет, но - сразу. Почему ты не забрал Катьку из дому? Испугался?
Конфликты, сложности, головная боль. А так - взрослый
сын, молодая любовница, чем не жизнь? И зачем все переделывать?!
Я не мог оборвать его. Какая-то правота за
ним была. А за мной? Но его не убедит
деповская лужа и ночь после экзамена в училище летчиков тоже его не
убедит. Для него это другой мир. А Катя - его мир… Что сказать ему? А себе?
И я ляпнул самую большую глупость:
- Что у тебя было с Катей? Потом - я спрашиваю?
Глаза у Муськи сузились в щелки.
- Ты спятил! - крикнул он и ушел к себе в
комнату, изо всех сил хлопнув дверью. Ничего подобного он себе раньше не
позволял, но мне сразу стало легче. Разговор выскочил из русла,
где я чувствовал, что тону. А Катя и Муська... Действительно я сошел
с ума. Они друзья и вели себя, как друзья. Друзьям необязательно вежливое
общение. Особенно после такого разговора.
Я успокоился, но не надолго. Те же мысли снова лезли в голову. «Ты
спятил» - могло значить
все, что угодно. В том числе и мысль абсолютно правильную, вроде: -
«Катя умирает, а ты думаешь об этом!» Все что угодно и совсем не обязательно
«Ничего у нас не было». Врать
Муська не любит, это я всегда знал. Это у них с Катей общее. Как, и
это? Кажется, я действительно сошел с ума… Ну а вдруг он все-таки сказал
так, чтобы не говорить правду?
И вместе с тем, не врать. «Ты спятил» - такой ответ, в сущности, избавляет
от необходимости отвечать. А нужно ли теперь отвечать?
Больше я об этом не думал.
Катерина умерла во сне, на холодном осеннем
рассвете. Резкий ветер нес по улицам
колючую, твердую, серую пыль. Голые стволы торчали в блеклое небо.
Я впервые пошел к ней домой. Пусть думают
что хотят, пусть удивляются, недоумевают, угадывают. Теперь все равно.
Меня даже не заметили.
Дверь в квартиру была открыта настежь. Входили
и выходили какие-то люди. Прихожая завалена одеждой и почему-то чемоданами.
У стены стоял гроб, широкой частью вверх.
Крышка чуть сдвинулась, образовав темную щель. Какой-то человек смотрел
в эту щель -
долго и внимательно. Я вошел в комнату на ватных ногах, единственный,
пришедший без
цветов. Не подумал о них. В голове начинался легкий гул. Стучало в
висках, ломило затылок.
В комнате было много народа, но все стояли
вдоль стен и так же, возле стены, на стуле, зажатом между низким шкафом
с посудой и какой-то полкой сидел Катин отец, мешковато осунувшись, будто
его лишили костяка. Руки, раскинутые крестом, лежали - одна сверху на шкафчике,
другая на полке. Он потухшими глазами смотрел в одну точку и точка эта
была на
полу. Тут же сидела Стефания Мусиевна, но смотрела не на пол, а на
угол большого
развернутого стола. Там на подушке, аккуратно расчесанная, лежала голова
мертвой Кати. В тишине раздавался только голос матери - ровный, с будничными
спокойными интонациями,
он звучал жутко своей обыкновенностью. Простой разговор и дочкой, которую
нужно в чем-то убедить.
- Що ж ти з нами робиш, доню, що ж ти з нами
робиш, - говорила Стефания Мусиевна, заботливо поправляя на Кате одеяло,
- нащо ж тепер наше життя, кому воно потрібне? Нам?
Навіщо? Ми вже старі, доню, нам нема для чого жити без тебе. Краше
вставай, доню, краще
дай я ляжу на твоє місце...
Я понял, что сейчас упаду. Этого нельзя было:
кто я такой, чтобы падать возле мертвой
Кати? Я быстро вышел на лестничную площадку и стал. прислонясь к перилам.
Следом показалось встревоженное лицо Муськи. В комнате я его не заметил.
Ко мне он подходить
не стал: посмотрел и ушел обратно.
Потом Катю похоронили. На кладбище ехали двумя
автобусами: в первый, где стоял гроб,
сели родители и еще кто-то, наверное, родственники и близкие друзья
семьи. Во втором были Катины подруги и знакомые. Муська сидел на переднем
сиденье. Со вчерашнего дня мы не виделись: дома он не ночевал и сегодня
здесь ко мне не подходил. И ехали мы отдельно друг
от друга, но его присутствие я чувствовал все время. За нашим автобусом
в легковых машинах ехали еще какие-то люди, похожие на Катиного отца. Не
на сегодняшнего, а того, что я видел однажды. Похожи не лицами, а выражением
лиц - той отчужденностью от окружающих,
с какой он тогда выходил из машины. И одеты они были так же, как он:
добротно, дорого и немодно. Кате бы не понравилось, если бы я так оделся.
Гроб поставили над ямой, на кучу вырытой земли.
Выйдя вперед, над мертвой стал один
из тех, что ехали за нами. Огкашлялся, дернул щекой - звук при этом,
будто отсасывашь из
зубов остатки застрявшей пищи, и произнес речь. Из речи следовало,
что руководство, а
также и товарищи по работе скорбят, и сочувствуют горю уважаемого имярек,
но надеются,
что не оставит его испытанное мужество, и верят в стойкость закаленных
характеров, как его собственного, так и супруги его Стефании Мусиевны.
Глаза Катиного отца еще не приобрели обычного
пустого выражения, в них застыла боль.
Но на бескостного он уже не походил и стоял твердо, ни на что не опираясь,
только очень сутулился...
Потом говорил молодой парень, Катин ровесник.
Единственный из молодых он был в
белой рубашке и с галстуком. Во время выступления несколько раз оглядывался
на
сослуживцев Катиного отца, стоявших отдельной группой. Громким голосом,
четко разделяя слова объяснил он, что выступает здесь от имени и по поручению,
и что комсомольская организация понесла сегодня тяжелую потерю в лице активной
комсомолки, с честью
носившей это гордое звание, ибо до самого конца была она предана борьбе
за общее дело и
эта борьба была главным содержанием ее короткой, но такой яркой жизни.
Он еще говорил о сплочении и единении... а я все думал, как бы не упасть.
Стефания Мусиевна. кажется, ничего не слышала.
Она сидела у гроба на корточках, все
глядя и глядя на мертвую дочь и зачем-то перекладывала цветы, покрывавшие
тело.
Слава Богу, больше никто не выступал. Родственники
и друзья начали по одному
прощаться с покойной. Отделился от группы Муська. Подошел к гробу,
посмотрел на Катино лицо. наклонился, поцеловал в лоб. Но от гроба не отошел,
выпрямился, нашел глазами меня, опять поклонился и поцеловал еще раз. Я
не выдержал и заплакал. Гроб закрыли, крышку прибили двумя большими гвоздями
и Катю закопали. Муська вместе с группой молодых
прошел мимо меня. сел в автобус, возвращавшийся в город. В квартиру
- теперь уже не Катину, ехали, по старинному обычаю, помянуть усопшую.
Я думаю, что это гуманный обычай. Встреча со смертью всегда тяжела и выпивая
«за упокой», живые, на самом деле, хотя бы временно облегчают горе. Заглушают
страх перед тем, вдруг воочию вставшим днем, когда неминуемо каждый из
нас... В общем, был несомненно мудр тот, кто первым выпил после смерти
близкого человека. Хотя многие считают поминки варварством.
Я туда не поехал. Я не хотел ни мудрости,
ни облегчения. Я поехал в пустую Славкину квартиру, отпер ее своим ключом,
вошел в комнату и сел.
Я вдруг понял, что я один, что и прежней близости
с Муськой тоже не будет. Вспомнил тот, последний наш разговор. Живая Катя
была на моей стороне. Мертвая она Муськин свидетель. «Так. Так. Так. Бим-бом?
Бим-бом? Бим-бом? Так. Так. Так». Стемнело. Я зажег свечу, как
любила Катя, но ее розового, трепещущего света выдержать не мог, задул
огонь и остался в темноте, представляя, как лежит окостеневшее Катино тело
в гробу, обложенном замерзающей землей и о том. что мне нет и пятидесяти,
и впереди может оказаться довольно длинная
жизнь... и опять представлял себе мертвую Катю, и так всю ночь... но
почему-то не умер, не сошел с ума, и сидел так, пока не наступил рассвет.
Серый, как позавчера, в утро Катиной
смерти.
И почему-то думал я еще и об отце, погибшем
почти сорок лет назад. О том, как он бежал
и в него стреляли, и потом уже он бежать не мог, и тогда стреляли в
упор, и пули шли
навылет, оставляя на выходе большие разрывы, потому что пуля на выходе
всегда оставляет большее отверстие, чем на входе. Я не знаю, как погиб
мой отец, это Славка рассказывал
когда-то, как убили его товарища в немецком тылу...
Работать я, конечно, не мог и опять позвонил,
и сказал, что прорвало отопление, и я жду ремонтную бригаду. Начальник
был недоволен: скопились дела, завтра я должен оформить командировку и
выехать на монтаж, который уже затянут и. как всегда, грозит срывом плана.
«Да, да, конечно, завтра» - повторил я, почти не понимая о чем он говорит
и продолжал
сидеть. Несколько раз звонил телефон, я не брал трубку. Звонки прекратились
и я услышал,
как поворачивается ключ, отпирая дверь. Увидев меня пришедшие смутились,
особенно
женщина и я подумал, что, может быть, это их простыню обнаружили как-то
мы с Катей. Впрочем, смущение быстро прошло: они конечно тоже знали о нескольких
комплектах белья
и нескольких ключах. Наверное и по телефону тоже звонили они, проверяя,
пуста ли
квартира. И оглядывались исподтишка, удивляясь отсутствию женщины.
Я не стал ничего объяснять и знакомиться с ними тоже не стал. Они смотрели
на меня удивляясь, но я молча кивнул и ушел.
Вылетел я не назавтра, а только через день.
Уже холодало, к тому же на летном поле дул
ветер. Наш Ан-24 стоял, опустив нос к дорожке, будто принюхивался.
Почему-то Ан'ы всегда стоят опустив нос, как собаки, которые ищут дорогу.
Я вошел в салон и почувствовал
особенный «авиационный» запах - он приблизительно одинаков во всех
самолетах, но нигде больше не встречается. Мое место было крайним, у прохода.
Я сел и разобрал привязные
ремни. Всегда привязываюсь с тех пор, как пилот в Саратове влепил козла
и я чуть не выбил
зубы о спинку переднего кресла. Почти сразу стали выруливать на старт.
потом скорость увеличилась, меня вжало в сиденье, я почувствовал момент,
когда прекратились удары колес
о бетон и нас упруго качнуло. Самолет чуть просел - в эту секунду я
всегда вспоминаю свой первый полет на поршневом тихоходе Ли-2. Его все
время поднимало и опускало в
воздушных струях, и я, вместо ожидаемых прекрасных ощущений, почувствовал
только
тошноту. Давно уже меня не тошнит в самолете. Привык. Привык... Привык...
Хотя в современных лайнерах вряд ли кого-нибудь
укачивает. Интересно, какими будут самолеты еще лет через пятьдесят? Я
видел фантастические рисунки в журналах двадцатых и тридцатых годов: самолеты
нашего времени в представлении художников и инженеров. Огромные сооружения
с прогулочными палубами для пассажиров, «дочерними» самолетами
в фюзеляжных ангарах и неимоверным количеством пропеллеров. Мы, видя
самолет с винтом, усмехаемся: какая древность! А наши дети просто не поймут,
что это за штука там впереди вертится и зачем? Предвидеть ничего нельзя,
а привыкнуть можно к чему угодно. Даже
к мысли о том. что привыкать буду уже не я. Как мой отец не привыкал
к сегодняшним
самолетам. Как Катя ни к чему уже не будет привыкать. Да. Ни к чему.
Что там? А, стюардесса воду разносит. Хочу ли я пить? Наверное хочу, да.…
... А Муська от меня не ушел. Муська от меня
уехал. Как, когда, почему он решил? Не знаю. Хотя мы теперь опять довольно
много разговаривали. У нас как будто все вернулось в норму
и я уже думал, что он выбросил из головы размен квартиры. Выбросил
или просто забыл.
Мало ли что скажет человек сгоряча! Да, мы опять много разговаривали,
но об отъезде
Муська не говорил. С тех пор, как евреи начали уезжать, эта тема всегда
носилась в воздухе,
но в нашем доме ее не было. И планов таких не было тоже. И еще: никогда
не говорил он со
мной о Кате. Один ездил на кладбище. Бесполезно было доказывать, что
я не виноват - он
и не обвинял. Но теперь я понимаю, что Катю он любил. Я-то думал, что
знаю о нем все. О
нем и об их поколении. Старый дурак.
И однажды он молча положил передо мной, только
что полученный вызов. На себя одного. Требовалось мое согласие. Я дал.
Муська вынес все. что тогда полагалось отъезжающему:
собрание, увольнение, неопределенность - Разрешат? Не разрешат? Разрешили.
У меня тоже были неприятности,
но я тоже дома рассказывал мало и он уехал, не спросив, как я буду
жить дальше. И теперь
он уже не Сэм и не Самуил даже. Теперь он - Шмуэль.
«Шмуль! - кричали нам когда-то, - Шмулик! Шмулик-Срулик!
Абрам! Абраша!» И мы
старались быстрее проходить мимо, пока не начали бить. Иногда успевали
пройти. Если
рядом не было деповской лужи.
Я так и не рассказал Муське этой истории.
А для него Шмуэль - не дразнилка. Для него
это имя пророка. За этим именем тридцать столетий. Там, на своей земле
он сумеет ответить всякому, кто отнесется к этому имени без уважения.
Да, о многом он, оказывается, со мной не говорил.
Когда я написал, что женился - он. казалось,
не понял. Во всяком случае, ответное письмо ничем не отличалось от прежних.
Никаких поздравлений и даже упоминания о моем
сообщении. И так навсегда осталось. Жена сначала обиделась, потом привыкла.
Про Катю
она, конечно, ничего не знает и решила, что Муська обижен за мать.
Поскольку он далеко, сложностей это не создавало и жизнь была, как жизнь
- удивить мы никого и ничем не могли,
но и огорчить не могли тоже.
А потом в стране начались перемены. И Катин
отец неожиданно стал просто пенсионером. Даже досрочно. Ну, может быть
и не «просто», а персональным, но все-таки пенсионером. А
сама Катя могла теперь стать кем угодно, будь у нее в мужьях и три
еврея сразу. Нам разрешили. Не мы сами себе, а нам. И Кати нет, как нет
многого, что могло произойти. Оно могло бы быть, но его нет. Жизнь идет
дальше. И можно сказать торжественно «величественное равнодушие истории»,
а можно проще: «все приходит слишком поздно и, плюнув на нас, продолжается».
Кому какой стиль ближе.
Я теперь тоже пенсионер. Не персональный,
конечно, а обыкновенный. Зато на пенсию
меня никто не выгонял, не такая завидная была должность. Не вспоминали
больше и о
Муськином отъезде - это было веяние нового времени. Я здоров и мог
еще работать, но, как только исполнилось шестьдесят, подал заявление.
Вокруг только-только забурлила жизнь. В газетах
то и дело появлялись статьи, за которые недавно полагался лагерный срок,
но теперь наоборот, вчерашние зеки попадали в парламент. Бывшие спекулянты
по мановению жезла превращались в уважаемых коммерсантов, тут и
там создавались частные производства. Поездка за границу стала обыкновенным
делом. Жить стало сложно, однако, здорово интересно.
Но я больше ничего не хочу, даже летать на
игрушечном самолетике. Я устал. И пусть все катится вперед или перевернется
и станет, как раньше. Хрен с ним.
Провожали меня тепло и с недорогим почетом.
Говорили речи. Хоть я и вполне живой,
речи были в прошедшем времени. О том. что «Ушел от нас… - кто-то добавлял,
- на
заслуженный отдых» - или просто - на пенсию», - а кто-то и забывал.
Ушел и баста. «Ушел человек, который...» - тут ораторы запинались. Никаких
заслуг за мной, вроде бы, не числится. Как найти нужное определение? Кто
ушел? А никто. «Человек никто» нужно было сказать,
но не полагается! - «человек, который достойно прожил жизнь...» - нашелся
кто-то. Что ж, формулировка не хуже всякой другой. А формулировка - великая
вещь! Впрочем, об этом я, кажется, уже говорил...
...От Самуила-Муськи-Сэма-Шмуэля подруге Марьяне-Маньке-Маше-Мэм:
«И вот я теперь не жид больше. Я еврей,. .«Иеhуди»
- так написано в моем
удостоверении. А удостоверение называется . .
«Теудат зеут». Паспорт здесь нужен только для выезда за границу, а так
- теудат зеут. И в нем запись: иеhуди. Еврей. Это я еврей.
- Эй, русский! - и меня трогают за плечо.
Оказывается, «русский» это тоже я. Наконец-то. Потому что из России. Кстати,
я с Украины, но это ему все равно.
-
- говорит. Бокер тов. Доброе утро, значит.
Я киваю. Мы не так, чтобы - знакомы, но знаем
друг друга. Здороваемся, но не всегда. Как выйдет. Большой мужик и толстый,
килограмм на девяносто. Улыбается, глаза щурит. И парни
с ним тоже улыбаются. Один солдат с винтовкой М-18. Еще девушка, единственная
в
компании, но какая! Ноги от ушей и глаза, как хасидские шляпы.
- Слушай, русский, - говорит он, - а правда,
что все ваши бабы - бляди?
И тут я ему врезал. Прямой справа по челюсти,
шажок и добавка - хук слева в корпус.
Драк я избегаю, ты же знаешь. Боксера из меня не вышло, хоть и старался.
Но тут попал
хорошо. Точно. В самый подбородок, по кончику. Он завалился, как мешок.
Только не ищи
во мне рыцаря дон-Кишота и-ах!- благородного защитника вашей женской
чести. Про вас я не думал и вообще блядей люблю. А вмазал ублюдку за вопрос,
наглый, свысока. От сознания
своего права на этой земле, на которой он родился, а я нет. И плевать
ему на то что я -
«иехуди».
Солдат на меня навалился, еще двое схватили
за руки. Может и в морду били бы, но тут «миштара», полиция. Повели в участок.
Девушка с нами тоже пошла. «И зачем, - говорит, - пускают к нам эту русскую
алию, они все такие агрессивные...»
Ну, в общем, все в порядке. Жму вам лапы и
целую. Ваш...
<.................................................................>
_____________________________________________________________________________________________
|