Геннадий Вальдберг 

     ПРАЗДНИК 
     (повесть) 

продолжение I

     Никакого напряжения в ящике, конечно же, нет. Это для других. Лешка даже пломбу навесил - сплющил из кусочка снинца, - отлично действует. А в ящике у него: краска, линейка и кисти. Сюда же вчера он положил груду железных ромбиков, нарезанных из кровельного листа. Лешка выкрасил ромбики в черное, и за ночь они подсохли. Он взял инструменты, сгреб ромбы и пошел на верхний этаж. Там разложил все это на ступенях, обмакнул кисть в банку и вывел на первом: 
«I». Всего его ждет 75 номеров. Когда номера будут готовы, он прибьет их к квартирным дверям. В этом, собственно, и состоит его работа: надписи, цифры, череп с костями на трансформаторной будке изобразить или лозунг состряпать. 
     Не сразу, конечно, его такой работой сподобили. Но раз ухватившись, он за нее мертвой хваткой держался. Потому что по армейским понятиям он человек никчемушний. Кто раньше сантехником был, на штукатура учился, ремеслуху закончил - тем, понятно, и дело нашлось. А у него-то всего ничего: десять классов плюс в институт провалился. И загнали его с такими же горемыками траншеи копать: то теплотрассу прокладывать, то газ подводить. Землеройную машину купить - денег стоит. А их труд - задарма. Да и куда их девать, если ничего другого они делать все равно не умеют. А то, что умеют, никому тут не надобно. И Лешка уж думал, что в жизни отсюда не вылезет. Пока однажды не пришел капитан Шапошников: «Кто умеет транспаранты писать?» - и Лешка первый из траншеи выскочил. Никаких транспарантов он, конечно, отродясь не писал. Карандаш, акварель - но чтобы маслом, да еще по железу?... Однако траншея кое-чему научила. До сих пор ладони от рваных мозолей не зажили. И Лешка ночи не спал, чтобы новую науку освоить. И ничего, получилось. А когда пообвык и со всей этой мазней одной левой справляться начал, и для другого время нашлось. Отыщет картон иль фанеру, забьется в угол потише и что-нибудь такое изобразит. Краски строительные, конечно же, дрянь, да и нужной никогда под рукою нету. Задумаешь город нарисовать, наляпаешь белым дома и сугробы, а до неба дойдет - зеленым малюешь, потому что синяя на складе вся вышла. По Лешка не сетовал. Он и здесь приспособился. Даже так фантазию научился раскручивать, чтобы весь подручный материал в дело шел. Так картину распишет, что было пять красок - и ни одной не останется. Ребята смеялись: мол, если тебе красок вдосталь купить - так ты рисовать не сумеешь. И, наверно, была в их словах доля правды. Потому что лучшую свою картину Лешка всего тремя красками нарисовал. Взбрело как-то девушку изобразить. (Это после того, как Васька из отпуска приехал. Порассказал, какая там его дожидается.) Но девушка получилась странная. Не сказать некрасивая: глаза преогромные, угловатые, синий платок на шее накручен... - 
но, почему-то жалеть ее хочется. Краски попались холодные: 
зеленая, синяя, белая, - а холодом в ком что разбудишь? Но здесь как-то так все сложилось, что тепло от картины исходит. Что зябко, и губы зеленые, а внутри что-то теплится. И когда в глаза ей посмотришь, будто и в тебе оттаевать начинает. Лешка и сам понять не мог, как такой эффект получился. 
     Ребятам картина понравилась. Васька сделал к ней раму и в клубе повесил. А Генка Жуков «Зимью» назвал. 
     - Что это за слово такое - «Зимь»? - не понял Лешка. - Имя, что ли? 
     Но Генка и объсянять не стал. «Зимь» - и все тут. 
     Однако, все это были, конечно, цветочки, работа и прочее, - а ягодки в конце месяца вызревали, когда денежный вопрос на повестку вставал. Потому что стройбат хоть и не дом отдыха, а житье-бытье и здесь недешево. В бане помылся - плати. Исподнее твое постирали - опять плати. И за амортизацию койки. И что кино тебе крутят. Не говоря уж, столовая, или там сапоги прохудились, или из телогрейки вся вата повылезла. Да и офицерский состав. Не задаром же они тобою командуют? Так что, если труд твой невысоко оценят, еще и должен останешься. Как Адам Ланг поет: «Перед родиной вечно в долгу!» Когда Лешка в траншее копался, хоть и руки в мозолях, и спину не всегда разогнешь, зато обо всей этой ерунде голова не болела. Был бригадир, он и думал. А тут, став человеком свободной профессии, сам, своим умом все раскидывай: и как к начальству подъехать, и как наряд сочинить, и какая липа в этом месяце больше ходу имеет. Казалось бы, чего проще оформить его художником? То есть платить за то, что он делает? Но не тут-то было. Бумажная казуистика по своим законам живет и с реальностью только в одной ей понятных пунктах пересекается. И во всех этих хитросплетениях художник - человек как бы лишний. То есть быть-то он должен (как без него обойдешься?) - но на имя его табу наложено. Вот Лешка и сочинял: будто сторожем месяц работал, кирпичи с места на место таскал, машины с раствором приходовал, - а потом по начальству слонялся. Лебезил, пресмыкался, нормировщицу Клавку задабривал - и в итоге себя ж ненавидел. 
     Но сейчас до конца месяца еще далеко. Седьмое Ноября на носу. И потому можно работать не спеша, в удовольствие. Шлеп, шлеп по черному ромбу. А когда краска чуть схватится - еще и еще. Цифра начинает взбухать, пышной, рельефной делается. Будто и не нарисована вовсе, а из чего-то белого, нежного вылеплена. Поработает так еще часик, а потом в магазин за углом заглянет. 
     Вчера его разыскала продавщица из этого магазина. Ларисой зовут. 
     - Ты, - говорит, - здесь художник? А то мне украсить витрину надо. Что-нибудь праздничное написать. Я отблагодарю, не без этого. 
     Про эту Ларису Лешка давно уже слышал. Что в теле, мол, баба, и нос от солдат не воротит. Что всегда можно трешку занять, а если вдруг приглянешься - и за так бутылочку выставит. Другое, конечно, тоже рассказывали. Даже имена называли: сержантик один из четвертой роты, и на Пашку Дзиворонюка, что штабное начальство возит, пальцем показывали. Но Лешка не очень-то слушал. Тут у всех в этом пунктике мысли заклинило. Вот и решил посмотреть, так сказать, своим глазом примерить. 
     Лариса Лешке понравилась. Действительно, в теле. Бедра широкие, грудь - размер пятый, не меньше. И роста высокого, может, даже Лешки повыше. Но главное - следит за собой: губы аккуратно накрашены, у ресниц карандашные клинышки, ногти на пальцах прямые, сливовые. Вот только другое отталкивало: у прилавка весь день солдатня сшивалась - и Лариса никого не отваживала. Сморозят какую-то глупость, а она рассмеется. Вот Лешка и не стал с ней знакомиться. Купил пачку «Шипки», и наше вам с кисточкой. 
     Но то, что вчера сама его разыскала!... 
     Стоит на лестничном марше, ступеньки на три пониже, и Лешка над ней возвышается. На плечи тулупчик накинула, из-под тулупа свитер выглядывает, а на свитере - янтарная брошь. Будто капля смолы упала и медленно так по груди стекает. 
     Лешка сказал, что он не придет, что солдатам в магазин ходить не положено. Попутают если - самоволку припишут... 
     А она все стоит, зрачки под самые веки загнала, и от этого в глазах много белого. 
И тут Лешка, почему-то, Москву вспомнил. Как однажды, очень давно, мама его в Елисеевский привела, и он ест там пирожные: и «корзинку», и «картошку», и с розочкой... Поначалу мама только «корзинку» купила, а он: мол, еще, одной мало... И мама махнула рукой: дескать, ешь пока скажешь, что хватит. И он съел порций десять. Пока не стошнило. 
     - А может, все же подумаешь? - спросила Лариса и стала тулуп застегивать, сначала на одну пуговицу, потом на другую, пока брошь ни спряталась. 
    - Ладно! - кивнул Лешка. 
     Но, на самом деле, не думал. Сказано - нет! И только сегодня изменил решение. Раз ребята вздумали праздновать - не с пустыми ж руками являться. 
 

     - Во! Дело на миллион рублей есть! - не успел Лешка ныйти на улицу, налетел на него капитан Шапошников. 
     Подле Шапошникова стояли два бригадира, наряды на подпись подсовывали. Но Шапошников их будто не видел. Схватил за руку Фильку-студента: 
     - Ты куда, подлец, до земли-то копаешь?! Филька чистил площадку перед подъездом, но, видно, переусердствовал. 
     - Сами просили, - потупился Филька. 
     - Я ж тебе заровнять, говорил! А ты что же, в Америку роешь? 
     - Нет, не в Америку... 
     - А ну, давай, засыпай! 
     Филька залез на сугроб и принялся сбрасывать снег. 
     - Да полегче! Полегче! Тебе ж, дураку, и раскапывать. А ты! - это уже к Лешке. - Беги сейчас же на склад, бери три листа, и чтоб в две руки лозунг состряпал! 
     - Какой такой лозунг? 
     - Всех вас, дураков, учить надо, - уже шагал в сторону склада Шапошников. Бригадиры как тени за ним потянулись. 
     - Ты где, в Советском союзе живешь? Или с Луны свалился? Праздник завтра. Годовщина Октябрьской революции! 
     - Да я этими лозунгами весь дом расписал... 
     - Не то ты писал. «Сдадим объект в срок!»?... Какой, к черту, срок?! Пятьдесят девятая годовщина!... 
     Но склад оказался закрыт. Под дверями стояла толпа, переругивались. Как выяснилось, кладовщика смыло все тем же авралом: то ли тропинки к подъездам чистит, то ли тачки с хламом гоняет. 
     - Идиоты! Как с вами хоть что-то построить можно?! 
     Послали за кладовщиком. Пока суд да дело, бригадиры опять за наряды. Один или два Шапошников подписал, а потом ему снова вожжа попала: 
     - Видел я твои печки! - заорал он на Озолиньша, длинного, тощего латыша с угловатыми скулами. - Дверцы раствором примазали. Теперь их только ломом откроешь! 
     - Чтоб не украли, товарищ капитан, - объяснил Озолиньш. - Дверцы-то эти с петель в два счета снимаются. 
     Пришел кладовщик, и тут вовсе черт-те что началось. 
     - Мастерки, падла, гони! Сколько я за ними бегать обязан?! 
     - Скобы мне! Скобы! 
     - Белил густотертых!... 
     Шапошников, а вместе с ним Лешка, насилу пробились. 
     - Три листа кровельного железа Макину выдай! По кладовщик даже с места не тронулся: 
     - Накладной я что-то не вижу. 
     - Потом выпишу! 
     - Потом-то потом, а у меня недостача... 
     - Налево меньше отпускать надо! 
     Железо на морозе красивое. Будто кто расписал серебристым орнаментом. Только трогать его не стоит. Пальцы в момент прикипают. Лешка взгромоздил листы на ушанку, прихватил руквами. 
     - В мою контору иди. Чтоб оттаяло. 
     И Лешка пошел. Не спеша, как на праздник. В такие минуты даже нервотрепка с нарядами забывается. На морозе лозунги писать нельзя. Краска потом осыпается. И как ни относился бы к Лешке Шапошников, а теплое место всегда найдет. 
 

     В конторе сидела Клавка. Завернувшись в тулуп, крутила ручку дребезжащего «Феликса». «Феликс» был старый, облезлый, то и дело заклинивал, и Клавка в сердцах чертыхалась. 
     - Холоду напустил! - скосила она на Лешку липкие, как у дохлой рыбы, глаза. 
     Но Лешка смолчал. Громыхнул листами об пол: ребята там, на морозе, по двенадцать часов вкалывают, а ее, видите ли, сквознячком потревожило! 
     - Шляешься тут! - выдержала паузу Клавка и опять крутанула «Феликс». 
     У Клавки не только глаза, у нее все такое. Скажет словцо - будто в душу плюнет. Мол, все нормальные парни в институтах учатся, а здесь одно отребье собралось. И мало вас, поганцев, гоняют! Коль в голове шаром покати - хоть руками стране долг отдайте! 
     - За что долг-то? - спросил как-то Лешка. 
     Но Клавка не объясняет. Сразу глоткой берет: 
     - Да все вы - жулье! Вор вора погоняет! Вам и портянки, и валенки - все дают. А посмотрите, в чем ходите?! На робе места живого нету. Подметки бечевкой подвязываете. Потому что новое получить не успели - уже на водку сменяли! 
     Лешка тогда желторотиком был, и попробовал ей втолковать: 
что зря она так, что воруют не все. А водку что пьют - так 
чего и осталось?... Но Озолинып его в сторонку отвел: мол, говори-говори, да знай, брат, кому. Эта бабенка и стукнуть куда следует может. А еще рассказал, что был у нее тут один. Двойню ей настругал, а потом дембельнулся. С тех пор Клавка солдат за людей не считает. Но жалости в Летке не пробудилось. Даже еще гаже стало. Ведь нашелся такой, что в постель с ней улегся. 
     Пока листы будут оттаевать, Лешка сел к окну, покурить. В конторе начальника хорошо курить. Никто на окурок твой не позарится. 
     За окном темно. Фонарь на ветру качается. Когда-то он освещал дверь в будку электриков. А потом будка сгорела, и остались лишь черные доски. Торчат на снегу будто ребра чудовища. В будке сгорел Валька Ремизов. Весь. Дотла. Ничего не осталось. А фонарный столб уцелел. Только в хребте надломился. Так, полусогнутый, и высится над пепелищем. Растрескавшийся плафон, как яичная скорлупа, мотается из стороны в сторону, и свет на снегу - будто желток из фонаря вытек... 
     И ведь странное дело. Столько лет мама Лешке внушала, что жизнь - справедливая штука, что возносит достойных, карает отступников... А ему и в голову не приходило примерить эту доктрину... да хотя бы на маме. Ведь сразу же стало бы ясно, что все в этой жизни не так, что она - как вот этот фонарь, который пес гнут и ломают, кому как придется, а он, почему-то, стоит и сеет свой свет. Абсолютно бессмысленно. Ведь мама все предала, променяла на Летку, который тоже вырос предателем. И вот, ничего, преспокойно сидит в теплой будке и дымит сигаретой. А Валька, человек дела и принципа... Он гонял мяч в какой-то команде, и верил, что в этом мяче - его будущее. А потом его обманули, вместо «Мастера спорта», что спасло бы Вальку от армии, предложили играть в ЦСКА. Казалось, какая тут разница: числиться электриком на заводе или сержантом в какой-то мифической части? Но Валька уперся и не ушел из команды. И даже здесь, в армии, где за принципы по головке не гладят, оставался таким же. Он был справедливым, никого не боялся, и за это его уважали. Сундук на него не орал. И Фильку-студента пальцем не трогали. А потом этот глупый пожар. И все. Вальки нет. Лишь пятно на снегу. 
     Но если быть честным, Лешка завидовал Вальке. И не только тогда. Завидовал цельности, с какой прошел Валька по жизни. Пролетел, как тот вожделеннейший мяч, что вбивают в ворота соперника. И сколько бы Лешка отдал, чтобы хоть раз пережить это чувство, эту радость, этот экстаз, услышать, как взрываются ревом трибуны... 
      Рисование - отличное хобби, - твердила мама. - Многие ученые были художниками. Да что за примером ходить? Сам Эйнштейн, говорят, виртуозно играл на скрипке. 
      Это пошло от отца. От его неудач. Когда-то он был для мамы кумиром. Блестящий молодой пианист, начинающий делать карьеру. И мама уж строила планы, как станет певицей, и тогда они вместе... Но с войны отец вернулся с простреленной кистью правой руки и, решив, что с музыкой кончено, остался дослуживать в армии. В конце концов, дом и семья. При отсутствии гражданской профессии это был хоть какой-то, а выход... Но пенсии так и не выслужил. За год или два до намеченной цели подкрался инфаркт. И отец опять отступил. Вен его жизнь была отступлением. Устроился заведовать секцией какого-то склада. А на складе что-то укарли... И с той поры отец уже нигде не работал. Лежал на диване и круглые сутки читал. Таким и остался в памяти Лешки: рыхлый, безвольный, с книгой в дрожащей руке. А от военного прошлого сохранились одни фотографии. А от того, что было еще раньше - вообще ничего. В дом, где жили родители до войны, попала фугаска... Только несколько лет спустя, когда отец уже умер, выбирая очередной томик в отцовском шкафу, чтобы отнести букинистам, Лешка наткнулся на пожелтевшее фото. Увидел и обомлел. Потому что на снимке узнал себя: конопатый, вихрастый - только там он сидел не над альбомом с рисунками, а за роялем. А рядом стояла мама, сложив руки лодочкой, в платье до пят. Молодая, красивая... Лешка спрятал фото на место и книги не тронул. Это был «Доктор Фаустус» Манна. Так, нечитанный, и пылится поныне. 
     ...потому что у отца не было почны под ногами, - объясняла мама. - Всю-то жизнь он витал в облаках. А романтика, знаешь, пока тебе двадцать... - и, чувствуя, видно, что выходит совсем уж безжалостно - «Встать! Суд идет! Разбирается дело!...» - шутила: - А что, инженер - тоже звучит вполне гордо! 
      С того и пошло лешкино предательство. Сначала из страха, потом по инерции. Пока мамина доктрина вдруг не сработала. Единственный раз, но зато уж на все сто процентов: он провалил экзамен по химии - и теперь тянет солдатскую лямку. 
      - Шапошникова не видел? - просунулась в дверь голова Генки Жукова. 
      Никакой Шапошников ему, конечно, не нужен. Просто погреться приспичело. И Лешка поспешил подыграть: 
      - Обещал заглянуть, - (это пока Клавка в очередной раз чертыхалась). 
      - Ничего, подождем, - стянув рукавицы, принялся дуть на руки Генка. 
      - На, покури, - предложил Летка. 
      Но тут клавкин «Феликс» сорвало с мертвой точки, и Клавка вперила в Генку немигающий глаз: 
      - Здесь не курилка! 
      Но Генка на Клавку плевал. Ему с ней харчи не делить. 
      - На морозе курить - пальцы стынут, - сказал он и пробарабанил по клавкиному столу своими култышками. На среднем и указательном пальцах у Генки не хватает фаланги. Тяжелые, как барабанные палочки, они выбили смачную дробь. 
     Но Клавка только фыркнула и отмела генкину руку. 
     Это случилось в прошлую зиму. Морозы за сорок стояли, и что ни день кто-нибудь обмораживался. Ухо иль нос, а уж пальцы на руках и ногах - каждый третий в санчасти сиживал. Но в жизни всегда так - если ударит, то в сокровенное место. Генка бы нос и уши в придачу за каждый палец отдал. Он как раз на гитаре учиться начал. Только-только азы освоил. Первые аккорды слагаться стали. Забьется на нары, скрючится так, что гитары не видно, будто слова на струнах вычитывает: 

                                            А время стекает, 
                                            По лицам струится, 
                                            И нам остается лишь время забыться. 
                                            Забыться на время... 

- а тут тебе на! 
     Лешка месяц за ним попятам ходил. Чтобы одного не оставить. Да он бы сам на гитаре выучился, если бы это Генке облегчение принесло. Пока, однажды, снова Генку с гитарой увидел. Мурашки по спине пробежали, с какой Генка любовью струны пощипывал. Только держал он ее в другую сторону, словно левша. 
     - Я струны перетянул, - объяснил Генка. - На правой-то руке пальцы целы. А бренчать и этими можно. 
     - Ты лозунг писать - или сигаретки покуривать?! - снова отставила «Феликс» Кланка. - Люди работают, а они - ишь, буржуи! 
     - Сейчас, Клавочка. Ползатяжки осталось, - сказал Генка и принялся надевать рукавицы. - А я чего заглянул. Пашка Дзиворонюк ко мне подходил. Говорит, Желток обижается. 
     - Чего это вдруг? 
     - Как чего? Из-за посылки. Майкл-то правду сказал: надо было этим придуркам рюмашку налить. 
     При слове «рюмашку» клавкины уши как створки моллюска раскрылись. 
     - Да шли они!... 
     - И я так сказал. Но вредные, гады. Смотри, чтоб чего не подстроили. 
     «Теперь весь праздник изгадят», - уже на полу, разложив линейку и кисти, додумывал Лешка. Не то, что бы стало уж очень обидно. Какой, к черту, праздник? Какие тут вообще праздники?! Но когда набросал первую строчку: «Товарищи военные строители!» - что-то вдруг подкатило. Будто гадость какую-то съел и теперь сблевать тянет. И весь мир вокруг вдруг серым представился. Как это железо. Не было в нем ничего. Не было и не будет. И вечно таких, как Генка, обижать в этом мире будут. А всякая мерзость, вроде Желтка, будет мзду собирать... Но вышло нескладно. Какая тут связь? При чем здесь: Желток - и генкины пальцы? 
     Лешка окунул кисточку в банку. Надо этих «военных строителей» позабористей написать. Да и вообще, увлечься. Иначе издохнешь. И принялся заглавное «Т» накручивать. Что-то вроде виньетки вышло. «Шапочку» в правый бок протянул, так что она всю строчку укрыла, а восклицательный знак - будто перо в чернильнице. Знайте, мол, наших! «Встретим 59-ю годовщину...» 
     Но увлечься не дали. 
     - Сколько раз говорил: не покупайте у них ничего! - вломился в контору Шапошников. - И с жалобами потом не ходите! 
     - Товарищ капитан! Товарищ капитан!... - следом появилась просительница. 
     - Осторожней, бабуля! - загородился Лешка. - Краска не высохла. 
     - Я бочочком, сыночек. 
     По лучше б не поворачивалась. Круглая, как колобок: валенки - размер сорок пятый; матросский бушлат поверх телогрейки. 
     - Да чем же я могу вам помочь? - бухнулся за стол Шапошников. 
     - Наказать. И деньги вернуть. 
     - Да у меня две сотни солдат работают! 
     - А я отличу. Я его из тыщи узнаю. 
     - Что приключилось? - косясь, как Лешка смазанное «Т» подправляет, спросила Клавка. 
     - А-а! - махнул Шапошников. - Краску какой-то ворюга продал... Да вы понимаете, что они из-за вас и воруют?! 
     - Понимаю, голубчик. Все понимаю. Да только пол-то надо покрасить. Лет десять некрашеный. Как сыночек, Васюшка, царство ему небесное... - и утерла глаз рукавом. - А в магазине, сами знаете, полста рублей краска стоит. Да и достать ее надо. 
     - А теперь, что ж, не сохнет? - вкрадчиво подъехала Клавка. 
     - Точно, не сохнет, - заподозрила участие старуха. - Вторую неделю в дом войти не могу. Думала, к празднику в порядок привесть. А какой тут порядок? Ступлю - и прилипну. Прямо не краска - клей какой-то. 
     - И сколько он с тебя взял? 
     - Червонец, родимая. Десять рублей на стол выложила. 
     - За ведро? 
     - И ведерко оставил. Еще благодетелем называла. 
     - Мыло в том ведре было, - выдохнула Клавка. Теперь она прямо сияла... То есть, с лица все как было осталось. Но изнутри распирало. - Краски, может, грамм сто и плеснул. А остальное - мыло. Обмылков в бане насобирал, наварил, водичкой разбавил... 
    

- Что же мне делать? 
     - Смывай. До смерти не высохнет. 
     - А деньги? Кто ж деньги вернет? 
     - Плакали твои денешки, - брызгала слюной Клавка. - На будущее умнее будешь. А благодетеля не ищи - копейки у него за душою нету. Пропил он все. Ты еще пол не докрасила - а он уже пропил. 
     - Но деньги-то? - вновь посмотрела на капитана старуха. - Может, государство отдаст? 
     - Хм-м! - чуть не лопнула Клавка. 
     - Но он же солдат... Защитник мой, называется... 
     - Знаете что? - решил покончить все разом Шапошников. 
- Сегодня я никак не могу. Без вас хватает. А вот после праздников... Чего-нибудь прикумекаем. 
     И старуха как-то сразу поникла. Лешка еще раньше заметил: не верит она в удачу. Отчаяние привело. А теперь все на место встало. 
     Шапошников это тоже почувствовал. 
     - После праздников, значит, - словно оправдываясь, повторил он. 
    Но старуха ничего не ответила. Снова бочочком, бочочком 
- вензеля на «Т» опять смазались... 
     - Защ-щ-щ-щ-щитник! - хохотнула ей вслед Клавка. Даже не хохотнула, а сплюнула. 
     Шапошникову еще неуютней стало. Чертеж из стола достал, развернул, назад в ящик бросил. 
     И Лешка не выдержал. 
     - Бабуля! - выбежал он следом. 
     Старуха стояла в метре от фонаря, такая же сгорбленная. 
     - Постойте, бабуля!... Вы понимаете?... Клавка все врет! Вы не слушайте Клавку! 
     Но старуха хотела идти, и Лешка схватил ее за руку. 
     - А мазню эту можно бензином смыть. Я у шоферов попрошу. И краску достану. С кладовщиком поговорить надо. 
     - Ты что же, сынок, оправдаться хочешь? - посмотрела она на Лешку маленькими чужими глазами. До того чужими, что Лешка себя горбатым почувствовал. - Я ведь все понимаю, 
- и забрала руку. - А на твои оправдания у меня денег нету. 
     - Да какие деньги?... 
     - А как же без денег? В человеке всегда что-то есть, что бы денег стоило. А ежели нет - человек ли он после этого? 
     Лешка еще минут десять стоял. Из-за спины доносились лязг тачек и скрежет подъемников. Но Лешка как будто другое слышал: пятно на снегу, в унисон фонарю, туда и сюда покачивалось, словно маятник, - и эти вот скрежет и лязг - будто ось у часов скрипела. А маятник - то к пепелищу, то к Лешке, - и Лешке казалось: сейчас, к сапогу, потом вверх устремится... Но нет, ветер дул все сильней, добирался до самых лопаток - и фонарь относило. А с ним и пятно - яркий желтый яичный желток - все ближе туда, к пепелищу. 
 

     Магазин был за углом. Шагов пятьдесят. Но место паршивое. Патрули целый день. Комендантский «козлик» в любую минуту нагрянуть может. Лешка вообще самоволки терпеть не мог. Идешь, озираешься, будто вор какой-то. И каждый болван, звездой или лычкой помеченный, над тобою власть свою кажет. Мол, где увольнительная? Почему на свободе болтаешься? Будто он тебе эту свободу дал, и теперь, как сдачу с рубля, отчета требует. Да и гражданские не лучше бывают. Так и ждут: сейчас в драку полезешь, на женщину бросишься... Словно в толк не возьмут, что такой же ты точно как все, лишь одели тебя по-другому. Лешка даже до того додумался: 
олень человека убийцей и на улицу выпусти - так под этими взглядами точно убьет. А выряди лордом - лордом станет. И кто знает, может в революцию, когда люди друг на друга красные тряпки цепляли - так эти вот тряпки больше чем псе призывы и лозунги сделали? 
     Магазин закрывался. 13 дверях стояла девица с пумпоном на вязаной шапке и всех выпроваживала. Мол, в два приходите, а сейчас мы обедаем. Лешка хотел пройти мимо, но девица его не пустила. 
     - Не слышишь? Обедаем. 
     - Я к Ларисе, - исподлобья посмотрел на нее Лешка. 
     - Это по какому ж вопросу? 
     - Витрину украсить. 
     - А-а! - встрепенулся пумпон. - Так ты, значит, художник! 
     В магазине было тепло и тесно. Прилавки вдоль стен, пирамиды консервов, кильки на ржавом подносе. Лариса сидела у окна, за маленьким столиком, перебирала открытки. «59», «59»... - на каждой. Где из кумачных лент, где на красном полотнище, что держит в руке здоровенный дебил в спецовке рабочего. Тут же, сверху, пудовые буквы - «КПСС», - а снизу, помельче: стройки, ГЭСы, заводы, - будто этими буквами их придавило. 
     - А я уже думала не придешь, - улыбнулась Лариса. - Решила сама что-то выбрать. 
     - И как? 
     - Все равно. Рисовать было б проще. 
     На Ларисе был белый халат и вчерашний свитер, по которому, как и вчера, стекала янтарная капля. 
     - Зубной порошок. И гуаши немного, - сказал Лешка. 
     - Светка! - позвала Лариса. - Гуашь принеси! Но Светке было не до того, она как раз разделывалась с последним посетителем, долговязым стариком с одинокой бутылкой в авоське. Старик с ней пытался заигрывать: мол, чего-то к празднику обещали. А она напирала: нету и все. Один ящик был, еще утром распродали. Наконец старик отступил, скрылся за дверью - и Светка шмыгнула в подсобку, вынесла коробку с гуашью. 
     - Видишь у нас ее сколько! 
     Светкины щеки горели. Да и вся она, вплоть до пумпона: 
вот, мол, в торговле работаю, и ежели что - не только гуашью побалую. 
     Лешка выбрал подходящую банку и развел порошок. 
     - Где рисовать-то? 
     - Да вот, на окне. Больше негде, - опять улыбнулась Лариса. 
     Окно было витриной, на которой красовалось все то же - консервные банки, - и еще лежала головка сыра. Но сыр был ненастоящий, пластмассовый, с облупившейся краской. 
     Лешка взобрался на стол, вытянул из-за голенища кисточку и мазнул по стеклу. Левый верхний угол витрины быстро окрасился в белое. Потом гуашью натыкал разноцветные точки. По диагонали протянул Кремлевскую стену. Вереницы зубцов, красная башня и желтый обруч курантов. 
     - Вместо сыра, - пробубнил Лешка. Но Лариса не расслышала. 
     - Здорово, - сказала она и посмотрела на Светку. - А ведь вправду, художник. 
     - Здорово, - закивала та. - И где ты так научился? 
     - Нигде. От Бога досталось. 
     - А это правда, что тебя на выставках выставляли? - спросила Светка. 
     - Кто тебе это сказал? 
     - Да ребята болтают. 
     - Чушь! 
     - И я так подумала. Если бы выставляли - стал бы ты тут куковать. Настоящих художников в армию не берут. Она бы еще поболтала, но Лариса стала ее выпроваживать. 
     - На Садовую забегу, - качнула пумпоном Светка. - Там, говорят, сапоги завезли. Будто, австрийские. 
     - Не опаздывай только. 
     Лариса закрыла дверь на засов и вернулась к столу. Села на стул у лешкиных ног. Минут пять или десять Лешка работал молча. Но в воздухе так висело - легко не отвертишься. Шуточки-прибауточки... Витрина-витриной, а что Лариса не только за тем его позвала - это он еще вчера догадался. И Лешка начал готовиться. Пусть только молвит словцо - он ее сразу на место поставит. Ну да, напялили робу... Только плевать он на эту робу хотел! И с каким-нибудь сержантиком пусть его не равняет!... 
     - Курить хочешь? - спросила Лариса, и Лешка инстинктивно дернул плечами - свои есть! - но предательский глаз ухватил красивую белую пачку с рядком желтых фильтров. - Болгарские, - сказала Лариса. - В наших табак грубый, и щепки бывают. А этот очищенный, импортный. 
     Лешка поколебался... А, черт с ней! В конце концов, он заработал. 
     - Для нас стараются, - чиркнула спичкой Лариса. - Но и мы на экспорт, небось, хорошие делаем. 
     Сигарета была вкусная. Давно Лешка таких не курил. В посылке как-то прислали, но пришлось Желтку уступить. А то бы следующую посылку до дембеля б дожидался. 
     - У вас, в Москве, все, небось, такие вот курят? 
     Лешка присел на угол стола. Такую сигарету курить - и кистью махать?... Ничего, подождет. 
     - Угостили? - чтобы что-то сказать, спросил он. 
     - Да. Из ваших один. 
     Лариса сидела напротив, положив ногу на ногу. Аккуратная, отутюженная, с голубинками теней над глазами. 
     «А болгары, небось, со щепками курят», - подумал Лешка. А еще подумал, что сиди Лариса тут без него - ни за что ногу на ногу класть бы не стала. И сигарет бы не трогала, и халат бы давно застегнула. Но вбили ведь в голову - на экспорт все самое лучшее! 
     Серый ручной вязки свитер облегал ларисину грудь, и Лешка угадал два тяжелых соска под грубыми нитками. Только смотрели соски не вперед, а чуть в стороны, будто глаза, если задумаешься и смотришь в пространство. Лешка до того реально это представил, что даже в глазах зарябило. А сквозь рябь проглянуло другое: как стоит Лариса вечером перед зеркалом и этот вот свитер снимает... 
     - У вас в Москве хорошо, - почему-то поежившись, будто и вправду была без свитера, сказала Лариса. - Магазинов много. Всегда что-нибудь изящное купить можно. Народу только полно. Потолкаешься день-другой - и домой тянет. 
     - А зачем же толкаться? Будто кроме ГУМа и ЦУМа пойти больше некуда? 
     - Театры, музеи, конечно, - поправилась Лариса. - Мы вот в последний раз во Дворце Съездов были. Такой там буфет замечательный. 
     - Значит, не хотела бы в Москве жить? 
     - Как сказать. Да меня и не звали. В этом деле уж как посчастливится. 
     - А сама-то откуда? 
     - Из-под Чернигова. После школы в Киев учиться поехала. С институтом не вышло, зато в техникум приняли. А там лейтенантик один. Любовь - не любовь, да назад-то, в деревню, знаешь неохота как было? Вот и завез в эту даль. А сам по году в плаванья ходит. 
     Лешка кивнул. Он уж слышал такое. Того - длинный рубль поманил, тот - с законом повздорил. По доброй воле на Север только в романах да в маминых теориях ездят. 
     - А дальше-то что? 
     - Ничего. 
     И Лешка чуть дымом не поперхнулся. Это вот «ничего» (оно у Лешки в ушах как эхо вдруг раскатилось; «ни-че-го» - ведь слово какое!) - каким-то непонятным образом наизнанку все вывернуло. Ведь все, что прежде он слышал - непременно счастливым концом венчалось. Условия жанра навязывали. Помаялся, дескать, получи что положено. А что положено? Да и кто положил?... И киваешь как будто китайский болванчик. Потому что видишь, что - ложь, что рассказчик себя обманул и теперь на тебе свой обман опробует. И суд ему твой - как корове топор. Ему бы во лжи укрепиться. Что, вот, не один, и другие так думают. И мило, уютно так все получается, веревочки все в узелочек завязываются... А тут - «ни-че-го»! 
     - А ты не боишься? - спросил он Ларису. 
     - А чего же бояться? 
     - Да так, - и щелкнул пальцем по кончику сигареты - и чуть со стола не слетел: - Да ты посмотри! А ведь - щепка!... 
     - Не может быть! - Лариса взяла сигарету, повертела перед глазами. - А еще говорили... - и вдруг рассмеялась. Сначала хотела расстроиться, но смех сквозь обиду прорвался. И так заразительно вышло, что Лешка тоже не удержался. 
     - На, другую возьми, - раздавила она окурок в консервной банке. 
     - Нет. Не хочу... Ха-ха-ха, - Лешку прямо трясло. - На экспорт дрова нам прислали! 
     - Напрасно. Бери! 
     - Хорошо, - и сунул сигарету за ухо. - Сначала с витриной покончу. 
     Теперь и витрина стала другой. Мазок и шлепок - кисточка летать по этой витрине хотела. 
     - Я тебе ее как витраж распишу! Пикассо от зависти лопнет! 
     Лариса снова села на стул, но ногу на ногу класть не стала. Сдавила колени, а потом и халатом укрыла. 
     - Ты не сердись, - уже не смеялся Лешка. - Со мной так бывает. 
     - Что бывает? - не поняла Лариса. 
     Но Лешка не ответил, намазал синим над Кремлевской стеной, наплел пучки облаков (амурчиков только б сюда!) и проткнул лучом солнца. 
     - Раскрыться всегда тяжело, - сказал он. - То есть, собою сделаться. Ведь здесь не поймешь, наобум тычешься - то ли сердце замрет, то ль от смеха подавятся. 
     Облака получились тяжелые, вот-вот край стены зацепят 
- и он подмазал их синим, загнал чуть повыше. 
    - Ведь я тебя обидеть хотел. 
     - Зачем же обидеть? - ларисины глаза тоже вверх потянулись. 
     - А так. Чтоб свое при себе оставить. Мол, моя тайна - это моя. Пусть-ка другой сперва раскошелится. 
     - А ежели нет? 
     - Чего нет? 
     - Тайны никакой нет? 
     - Так не бывает. Она у каждого есть, - но на минуту перестал рисовать. - А ежели нет, то и жить не стоит. 
     - И какую ж ты тайну придумал? 
     - Э-э, так нельзя, - он взял тряпку и вообще смахнул облака. Без них как-то лучше. А на освободившемся месте нашлепал разноцветные точки. - Думаешь, звезды? Салют сделаем. - Но Лариса продолжала смотреть, глаза ее были совсем рядом. Большие, лучистые. И зачем только синим намазала? - У Джека Лондона рассказ такой есть. Одна старая сводня невесту науськивает. Мол, мужчина - дурак, все ему сразу давай. А получит свое - на других женщин зарится. Потому ты ему не спеши уступать. Всегда что-то где-то припрячь. Чтоб загадка осталась. Только тупица та старуха была. Божий дар с яичницей путала. Потому что тайна - это как краска из тюбика: давишь, давишь - а всегда остается. А если припрятал - какая ж тут тайна? Обычный обман получается. 
     - Бросил он ее, значит? 
     - Нет. Просто без любви до смерти прожили. 
     - Страшно-то как. 
     - Страшно, - согласился Лешка. Лариса опустила глаза, и в магазине как будто темнее стало. 
     - И какую ж во мне ты тайну увидел? 
     - А тайну не видят. Ее только чувствуют... Что веришь во что-то. Из меня, вот, художника сделала. Не мазилку какого-нибудь... И Светке про то ж говорила. Светке - ей сапоги подавай. А тебе - не-ет... Я ведь думал вчера: развлеченье придумала... 
     - Витрину хотела украсить. 
     - Витрина-витриной... 
     Лешка, наверно, еще бы что-то сказал, но тут под самым окном остановилась машина. 
     - Тьфу, черт! Пс хватало еще и комендатуру попасть! 
     - Если патруль - не пушу, - сказала Лариса, застегнула халат и двинулась к двери. 
     За дверью послышались голоса. Лешка их сразу узнал: Желток со приятели. Лариса хотела их не пустить. Но таким откажи. В магазин ввалился Пашка Дзиворонюк, а за ним и сам Женька. Третьего, видно, на стреме оставили. 
     - Лариса Петровна!... Ну как же, Лариса Петровна?!... 
     Пашка - разнузданный хлыщ. Войти не успел, уже Ларису за все места щипнул и похлопал. Лариса хотела от него отстраниться, схватила за руку - и тогда Пашка рукопожатие разыгрывать начал. 
     Желток подхихикивал. Его узкие глазки с мороза слезились, и он их утирал, будто плакал. 
     - Такие друзья, и в такую минуту... - молол Пашка. Если бы Лариса взбрыкнула, сказала б: валите отсюда! - то Лешка бы сразу вмешался. А она тушевалась, не знала себя как вести - и он отвернулся к окну, как будто бы всех их не видит. Но они, в отличие от Лешки, его очень быстро заметили.
     - А это тут кто? - вдруг перестал бормотать Пашка. 
     - Макин, что ты тут делаешь? - подошел к столу Женька. 
     - Ослеп что ль? Витрину малюю! 
     - Лариса Петровна... - впрочем, голос у Пашки стал неигривый. - Так вот почему нас пускать не хотели? Невовремя, значит? А в последний разок были, вроде бы, кстати?... 
     Но Лариса продолжала молчать. Нет, не даром, выходит, трепались и на Пашку пальцем показывали. Как домой ведь к себе заявился. И еще недовольного корчит. 
     - А подарки, подарки!... - не унимался Пашка. - Нет, приятель Желток, не в столицах живем, и не с нашим свиным, братец, рылом!... 
     Это становилось невыносимо. Лешка вытащил из-за уха сигарету, сломал пополам, еще раз... Пашку он всегда ненавидел. Как Желтка и всю его свору. Но сейчас Пашка последнюю точку ставил. К рубежу подводил, за которым уж - все! 
     На самом деле, еще месяц назад Лешка думал, что рубеж уже пройден. Когда его в городе в самоволке накрыли. День был поганый. Оттепель. Снег. В такую погоду только бегом, в магазин и обратно. И надо было на батин «козел» посреди улицы налететь. Лешка - во двор, и тут просчитался. Если б в подъезд и на верхний этаж, может, в квартиру кто пустит? Или, если люк не закрыт, на чердак и на крышу. Но посреди двора малышня на коньках ковырялась, и Лешка подумал - пацанов-то давить не поедет. А Пашка поехал. Прямо по льду. Пацаны кто куда расшарахались. А Лешка упал... 
     - А в газетах вон пишут, москали лучше бегают! - сквозь зубы процедил Пашка. И это вот «москали» похлеще ножа полоснуло. Лешка в эту минуту, может впервые, Борьку Теплицкого понял. Когда всякая мразь «жидом» тебя тычет!... 
     - А мы твоего дружка, Кенжибая, на губу отвезли, - не придумал ничего лучшего как похвалиться Женька. - Минут двадцать назад. Прямо оттуда... Артачился, падла. Больным прикидывался. Но ничего. Там подлечат. 
     - Он и вправду больной, - не переставая рисовать, сказал Лешка. 
     - А я, что же, спорю? 
     На этот раз Лешка оставил кисти. Желток стоял рядом - ногой достать можно. Но Лариска? Все ее банки и склянки... Лешка порылся в кармане, достал сигарету. 
    - Говно ты. Желток, - вместе с дымом выдохнул Лешка. - И ты, Пашка, говно. И этот ваш третий холуй, что на улице топчется. 
     - А если рожу намылим?! - набычился Пашка. 
     - В штаны три раза наложите, - снова глотнул дыму Лека. - Если бы в темном углу... А тут, при свидетелях, в самовольной отлучке. Завтра же с холуйских должностей послетаете. 
     - А ну-ка! - двинулся было Пашка, но Женька его придержал. 
     - Не надо, Пашок! Не связывайся! 
     - Так-то, подонки, - бросил окурок Лешка. 
     - Может, пошли? - продолжал мельтишить Женька. 
     - А водку ты взял? 
     - В другой магазин заедем... 
     - Я в этом хочу! 
     Пашка вырвал рукав из женькиных пальцев и пошел за прилавок. 
     - Деньги - потом! - сказал он Ларисе. 
     И Лариса вдруг ожила - до этого как изваяние стояла, - оправила халатик на бедрах и тоже к прилавку шагнула... Но не так, не так! Лучше бы вовсе не двигалась! 
     - А с тобою еще потолкуем! - из дверей сказал Пашка. - И что видел нас здесь - только рот свой откроешь! 
     Заработал мотор и машина уехала. 
     Лешка вывел здоровенные цифры: «59» - а от точек, что натыкал по небу, протянул разноцветные полосы - салют обещанный. 
     - А ну ее! - бросил кисточку в банку. - Готово! Расплачивайся! Лариса все еще стояла за прилавком, где ее Пашка оставил. 
     - Только водку я не хочу. «Шампанское» и сухого бутылку. 
     Она сняла с полки «Рислинг», а за «Шампанским» сходила в подсобку. 
     - Это не для всех, - улыбнулась Лариса... Но улыбки не вышло, только губы чуть-чуть надломились. 
     Лешка сунул бутылки за пазуху и шагнул к двери... 
     - Постой! - позвала Лариса. 
     - Чего еще?! 
     И тут ее губы капризно надулись, словно воздух сдержать хотели. Но не сдержали: 
     - Не уходи. Побудь немного... 
     - Еще зачем? Без меня хватает! 
     - Хватает, - снова стиснула губы Лариса. И лицо ее сделалось жестким, даже угловатость какая-то появилась. Но изнутри распирало, и голос все же протиснулся. Острый, как спица. - Тоже мне, душевед выискался! - кольнула она этим голосом. - Да я тебе все наврала. Не учиться я в Киев ездила. Это мой лейтенантик заставил. Тоже, вот, в идеалы верит. А я его в грош не ценила. Ни до и ни после. Просто замуж хотела. Как нормальная баба. А чего не нашла - потом наверстала. Дурой совсем надо быть, чтоб смотреть, как годы уходят. И пока взглянуть есть на что - ничего, без тайны обходимся. 
     Но укол прошел мимо. Только обидно стало. 
     - Да и ты пришел - о том же подумал. 
     - Нет. 
     - Врешь! Сейчас, может, и думаешь, что не врешь. А в казарму вернешься - жалеть будешь. 
     - Может и буду. Тебе что за дело? 
     Он опять повернулся. Нет, теперь он точно уйдет... Но в дверях словно за руку дернули... 
     Лариса была другая. Словно за то мгновенье, что он на нее не смотрел, другого человека на ее место поставили. Стоит, навалившись ладонями на прилавок. Губы обмякли, ноздри воздух глотают. Глаза будто место на этом лице потеряли: какие-то зыбкие, ищут чего-то. И усталость в плечах - мягко-мягко в руки втекает... - «Барменша из Фоли-Бержер, - подумал Лешка. - Только зеркала за спиною нету. Да вместо мороженого - кильки на ржавом подносе. И еще янтарная капля - вот-вот на прилавок капнет...» 
     - Про тайну - это я зря, - сглотнула Лариса. - Про тайну ты хорошо говорил. Может и врал. А все равно, хорошо. 
     - Нет, не врал, - покачал головою Лешка, и бутылки предательски звякнули. 
     - Так почему же уходишь? 
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 

<.........................................>

_________________________________________________________________________________________

п