Геннадий Вальдберг
ПРАЗДНИК
(повесть)
завершение
Вечером, после отбоя, - все как условлено,
- Лешка пришел в клуб. Только настроение не то было. Хотелось побыть одному.
Просто посидеть и полумать. Неважно о чем. Лишь бы никто не подталкивал...
Однако здесь выбирать не приходится. В казарме ведь тоже в покое не оставят.
Па койках скрипят, из подушек и наволочек кто что припрятал вытаскивают.
Там уж орудуют консервным ножем, там водку на троих разливают. Пока еще
так, тихой сапою, а только начальство из части слиняет - на всю катушку
завертится. Драки и ругань. Сколько зубов сегодня повышибут? Дневальными
поставили, конечно же, салажат. Старика в праздники под дулом автомата
к тумбе не выгонишь. Чтоб блевотину потом убирать? И втык от начальства
выслушивать? Ведь праздник без ЧП - про такое только в стенгазете пропишут.
Лешка сказал салажонку, чтобы помалкивал. Дескать, вот, ухожу, а ты меня,
значит, не видел. Грозить, впрочем, не стал. Тот и так как мартышка поддакивал.
А потом притащился в клуб, бухнулся на диван в васькиной каморке за сценой
и принялся «Зимь» разглядывать.
Давно он ее не видел. Неделю, наверное. И
за это время «Зимь» стала как будто чужая. В большой лакированной раме,
на самом почетном месте - и то ли поэтому, а может, еще почему - только
будто какие-то нити порвались. Глаза - словно угли в снег уронили: кипят,
снежным паром захлебываются, - и, почему-то, прогнать норовят. Мол, чего
тут расселся? Чего зенки пялишь? Ну, худо! Ну, плохо! Ну, сил больше нету!
А тебе-то чего?! Все равно ведь не выручишь.
Васька суетился, готовил «столик» на сцене:
повалил на пол трибуну, ту самую, с которой замполит свои речи долдонит,
и прикрыл куском цветастых обоев.
- Герб вот только топорщится, - помогал ему
Майкл. - Я на него банку для окурков поставлю. Грохнется - так не жалко.
А вокруг уже прочно стояли кружки для водки,
банка «Кальмаров» и с «Кильками».
Генка вытащил из-за пазухи буханку белого
хлеба, пачку грузинского чая и кулек с рафинадом.
- Чего тут сидишь? - заглянул в каморку Васька.
Но Лешка не ответил, только головою махнул.
- Красивая, - посмотрел на «Зимь» Васька.
- Каждый день на нее гляжу. Утром проснешься, подумаешь, сколько еще трубить
осталось?!... А потом про нее вспомнишь - и ничего, краше сделается.
- Замазать ее надо, - сквозь зубы процедил
Лешка.
- Зачем?
- А чтобы вонь тут нашу не скрашивала.
На столе у Васьки стоял пузырек с чернилами.
Лешка сгреб его пальцами, но даже взмахнуть не успел, как Васька вцепился
в руку.
- Ты что? Одурел?!
- Это я рисовал! - стал вырываться Лешка.
- Н-а! Появились Генка с Майклом. Всем скопом вырвали склянку.
- Чокнулся! - сел на диван Васька. - Ей Богу,
чокнулся!
- Лешь, потерпи, - опустился на колени Генка.
- Так бывает. Я знаю.
- Не хочу я терпеть! Понимаете? Не хочу!
не хочу! Ведь один раз живем.
- Выпьем сейчас, - сказал Майкл. - И до лампочки
станет...
- А я и до лампочки Так зачем же вот так?
- А как это «так»? - усмехнулся Майкл.
- Да в клетке гнием! Попусту лучшие годы проматываем.
- А вот и не попусту. Мы город тут строим.
- Строим? - передразнил его Лешка. - Да не
строим - вымучиваем. Человек с вдохновением жить должен.
- Ну-у, уж и должен?... Про «должен» в «Кодексе
строителя Коммунизма» записано. А мы так, по возможности. К тому же, тут
как на вещи взглянуть. Вот старшина - он, например, с вдохновением живет.
Когда «ать, два» орет - у него, может, крылья за спиной вырастают. А замполит,
когда цитатки долдонит, - да он себя Пушкиным чувствует.
- Потому ненавижу! - зло посмотрел на Майкла
Лешка. - Что они мое право украли. Ведь кроме жрать, тобой помыкать да
под себя все грести - ничего не умеют!
- А ты что хотел? Чтобы они с тобой поделились? Да ты первый с дерьмом
их смешаешь. Ведь все очень просто: сильней - значит, прав...
- А вот ты и врешь, - поднялся с пола Генка.
- Они не сильней - примитивней. А силу мы им сами отдали. Привыкли оправдываться:
что, вот, нам хреново живется, потому что они - такие. А это они - такие,
потому что мы сами говно. Ведь сам говоришь: человек свободы хотеть обязан.
Так - хоти! Понимаешь? Хоти! А не как крыса в щели отсиживайся.
- Не, ребят, вы не правы, - вмешался Васька.
- Уж очень легко у вас все выходит. Мы - хорошие, они, значит, плохие,
и если наоборот все сварганить - то и благодать тут, значит, наступит.
А мне иногда другое кажется. Мир справедливо устроить - тут хоть умри -
ничего не выйдет. Однако же в том, что мы в нашей стране построили, есть
и свое положительное. Да ту же клетку возьми. Тело, конечно, уродует, а
из души - нет-нет - и что-то хорошее выдавит. Ты, например, картины рисуешь.
Генка - стихи сочиняет. А выпусти нас на свободу - враз захлебнемся, и
всей нашей музыке - грош цена будет...
- С чего тебе это взбрело?
- А так вот я чувствую... Ведь клетка - это
ограничение, которое преодолеть хочется. То есть сразу тебе и цель тут
и смысл. А поди-ка ее забери - да башку расшибешь, пока догадаешься, зачем
я вообще-то живу?...
- Да что же такое свобода? - перебил его Лешка.
- Да ты ж ее даже не нюхал!
- Осознанная необходимость, - буркнул Майкл.
- Чушь! Чушь собачья! Вдолбили псу на цепи,
что пайку только хозяин подбросит - вот он зад и вылизывает. Осознал потому
что.
- Да ты не психуй, - сказал Васька. - Хорошо
говорим. Зачем же ругаться? Ведь сам посуди: тут на тебя каждый наступить
норовит, прихлопнуть как комара, чтоб следа не осталось. Потому за картины
и держишься. Тебе «я» свое утвердить как-то надо. Старшине, замполиту и
всей этой шушере хоть что-то в пику поставить. И пот - получилось, не сгинул.
остался. И тогда уж картина - это больше чем ты. Себя в ней уважил, и нас
не забыл... Солидарность, одним словом. Ведь нам тоже остаться хочется...
И потому мы, может, к твоей картине и тянемся, что вот нет ни хрена - а
оттуда луч какой-то проглядывает. А теперь вот представь: вдруг, всего
- завались. Магазины от жратвы ломятся. Денег - лопатой греби!... - Так
ведь и будут грести. И на картину твою с балконов плевать. Если, конечно,
ничего интересней не выдумают. И зачем уж тогда рисовать? Для кого? Перед
кем свое «я» отстаивать?
- Ерунду говоришь, - сказал Майкл. - В школе
прилежно учился, вот тебе мозги наизнанку и вывернули. Если художник -
непременно в революционеры метит. За народ свой душой там болеет. А художнику
везде плохо, потому что это - болезнь, которую еще лечить не умеют. Он
везде себе клетку выдумает...
- А я, ребят, вот что думаю, - перебил Майкла
Генка. - Клетка - не клетка, - это вообще разговор особый. Тут с другого
конца начать следует. Что ты есть, свое место в этой жизни найти. Тогда
никакой свободы не забоишься. Васька говорит: талант из нас клетка выдавливает.
Что ж, может, прав. Только талант - он для чего-то ж назначен? Ему бы дозреть,
расцвести - а мы еще сделать ничего не успели, а уже о цене сговариваемся.
Мол, вы мне послабление дайте, а я вам транспарантик состряпаю. В траншею
меня не гоните, так я вам хор соберу, «Непобедимую и легендарную» и «Человек
проходит как хозяин» петь будем. А хозяин чего? Робы, которую носишь? Забора,
за которым сидишь? Ведь мы как рассуждаем: я - им, они - мне. А там, глядишь.
Сундук до меня возвысится. Замполит, кроме своих цитат, Пушкина вспомнит.
Но ведь черта с два! Они - примитивы, и в этом их сила. Им нечего терять
кроме цепей, которыми они нас окрутили. А нам есть, и мы - теряем. Не их
до себя, а сами на ступеньку ниже становимся. И уже стихи не слагаются,
картины не пишутся... Может, именно таким они свой Коммунизм и видят. Когда
все равны, все ничтожества. Л я человеком остаться хочу. Понимаете? Человеком.
И потому торговаться с ними не буду. Да и невозможно ведь. Талант - его
даже задаром никому не уступишь. Руки, голову - это пожалуйста. А талант?...
И какая разница, откуда он взялся? Только продай: сразу останется «человек»,
который ничему не «хозяин», или забор, что своими руками построили.
- Треп! - помолчав, сказал Майкл. - Обычный
интеллигентский треп! Томас Мор с Кампанеллой.
- Томас Мор за свой треп на эшафот пошел.
- И еще миллионы, - добавил Васька, - потому
что этому трепу поверили.
- Да ты не сможешь без красок, - сказал Майкл.
- А ты - без гитары, а он - без рояля. На то они вас и поймали. Борька
вон кулаками махал - и его упекли. А вас иль меня - пальцем не тронут.
- Потому что - бездари! - процедил Лешка.
- Продались потому что. Ведь талант - это позиция, точка опоры. Встал -
и трава не расти, а места своего не уступишь. Просто чувствуешь силу, и
знаешь, что прав.
- А тебя с твоей силой - в траншею.
- Черт с ними!
- И руки там как Генка угробишь.
- Значит, без рук обойдемся!
- А «Зимь» все равно не трожь! - решил положить
конец спору Васька. - Мало, что ты ее рисовал? Теперь она - наша. И клетка
из тебя ее выдавила, или потому что ты эту клетку на три буквы послал,
или силу почувствовал - мне на это плевать. Она - есть. И с ней как-то
легче. А все остальное, - Васька ус покрутил, - горилочкой спрыснем.
- Верно, - поправил бинт Майкл. - Время идет
- а мы лясы точим.
Из каморки Васька вышел последним. На Лешку
косился. И стало даже как-то смешно: ведь фанеры кусок, три краски наляпал
- а живет, и даже условия какие-то ставит. Так не смотри! Руками не трогай!
Да кто тут кого, в конце концов,
создал?
В клубе было темно, только на сцене горела
лампа и красный светильник над входом. Васька плотно задвинул занавес.
- Кабинет в «Гранд Отеле», - сказал он. Потом
подошел к пожарной бочке с песком, что стояла в углу за кулисой. - Фокусы
показывать буду. - Разгреб песок и вытащил «Рислинг» с «Шампанским».
Парни захлопали.
А Васька еще покопался...
- Эта - борькина. Спрячь, - сказал Генка.
- Пусть хозяина подождет.
- Ой-ли дождется?
- Спрячь, - поддержал Лешка.
Васька перекинул четвертинку из ладони в ладонь:
- Такой товар будет киснуть! - но все же зарыл.
- А девочек сделаешь? - спросил Майкл.
- Можно и девочек, - Васька пощелкал пальцами,
но по-том скорчил мину, дескать, волшебство все рассеялось. - Факир был
трезв - и фокус не удался.
- Тогда за тобой, когда накеряешься.
Загремели табуретками, стали садиться.
- А горилка уж тут как тут, - Васька нагнулся
и вытащил из-под трибуны графин для докладчиков.
- Сначала «Шампанское», - сказал Майкл. -
Бокалов вот только не вижу.
- Бакара! - сдвинул кружки Васька.
Грохнула пробка, полетели белые хлопья.
- Надо было в снег положить.
- Тогда бы не стрельнула.
- Только сразу хочу ознакомить с Уставом нашего
заведения, - поднял кружку Васька. - В нашем «Гранд Отеле» имеется пожарная
дверь, на случай полундры. Так она не закрыта. Замок для виду болтается.
А пломбу, ежели что, я утром другую навешу. Потому, уважаемые гости, при
слове «атас» дружно, без паники, туда нс.с пропаливаем.
- И куда ж попадем?
- Прямо к девочкам, на «Бабью слободку».
- А в часть как вернемся?
- Через забор перелезешь.
- Кто-то и перелезет.
- Там дыра есть, - сказал Васька. - Метров
двадцать за клубом. Чуть поднажмешь - и досточка отступает.
- А с Мешковым-то говорил?
- Еще как! С полной флягой ушел. Но неспокойно
нынче в Датском королевстве. Да и вообще, будьте бдительны!
- Вещь! - утер губы Генка. - Тысячу лет «Шампанского»
не пил.
- А говорили - не надо.
- И за что же мы пьем? - растягивал удовольствие
Майкл. - Не за этот же праздник?
- Нет, - сказал Генка. - За праздники вообще
пить глупо. Потому что они не повод, а следствие. У Кортасара, кажется,
было: «Любой юбилей - это врата, распахнутые для человеческой глупости».
А поскольку глупость на Руси есть питие, то вот, значит, и додурачились.
- Предлагаю, без философии, - перебил
Васька. - А то анекдот пропадает. Адам рассказал.
- Валяй. Только по-новой плесни.
На этот раз разлили горилку.
- Строит, значит, старшина роту. Смотрите,
говорит, учу как гвоздь забивать. Втыкает этот гвоздь в забор, разбегается
и трах головой. Гвоздь ни с места. Он опять. То же самое. Что за хреновина,
говорит. Разбегается уже от самого штаба - трах-тарарах! - только искры
посыпались. А гвоздь как стоял - лишь погнулся немного. Тогда старшина
на забор, посмотрел, что с той стороны делается, и быстренько вниз. Пардона,
говорит, прошу. Занятия отменяются. С той стороны замполит прислонился.
- Ха-ха-ха!
- Хо-хо-хо!
Лешка сам не заметил, как начал оттаивать.
В голове чуть-чуть закружилось. И силы какие-то непонятные пробуждаться
стали:
что вот сделать чего-то, или слово сказать?... Да что он, действительно,
на «Зимь»-то взъелся? Ну, Борька попался. В холодной сидит... Только «Зимь»-то
в чем виновата? Даже подумал, прикончат еще по стопарику - и пойдет на
нее поглядит. Как бы, вот, мировая. Какой леший ссориться?...
- Ну и как же горилочка? - уже красный как
помидор, крутил усы Васька.
- «Шанель» номер восемь!
- Резиной вот только пованивает.
- А ты кальмаром зажуй. В момент перекроет.
- И кто же такую падаль купил?
- Дурачье. Деликатесов не нюхали. Во Франции,
говорят, буржуи по бедности лягушек уписывают. А им с наших тихоокеанских
широт пролетарских кальмарчиков!...
Появилась гитара, рассыпала бисер аккордов.
- Я бы вам на пианино сбацал, - сказал Васька.
- Да боюсь, громко выйдет. Давай-ка, Ген, что-нибудь тихое.
Генка согнулся над гитарой, повертел колок:
Когда души уходят из вещей
И крысами с тонущего корабля
Бросаются в пустоту окон -
Приходит одиночество.
- Это что, песня? - поежился Майкл.
- Нет. Эпиграф.
И генкины пальцы поплыли по струнам, медленно,
засиживаясь на ладах, а потом вдруг спохватываясь и прыгая через медные
планки. И от этого их опаздывания, желания наверстать ускользнувшее, обмотка
на струнах попискивала, добавляя в музыку что-то свое, недосказанное:
Предвидя жизни торжество,
Предчувствуя ее дыханье,
Смех, восхищенье, ликованье,
Какими славит естество
Рождение себя в себе, -
Я плод сгубил,
Что вызрел болью,
Бессонницей в трудах ночных...
Я искупил свое страданье,
Себя в себе я утаил,
И, с жизнью избежав свиданья,
Ее - собою заменил.
- Дай-ка гитару, - сказал Васька. - Лучше уж
я! - и ахнул по струнам, так что каждый закуток в клубе откликнулся. -
Может, и дурацкий у нас праздник, да другого не дадено.
Еще звон замереть не успел, а васькины крючковатые
пальцы уже закрутили вихрь аккордов. И гитара сразу преобразилась: сделалась
слабой, податливой - вот возьмет и скрутит ей шею. Но странное дело, ей
будто того и хотелось, такую вот власть над собою почувствовать. Раскатилась,
рассыпалась. А Васька уже под нос засвистел, сигарету в угол рта затолкал
- и ус у него задымился.
- Рука, жаль, не та. Вот если б под правую!
- и снова - ax! - по всем струнам, будто сейчас на куски, как стаканом
об стол, - и ноги сами собой такт выбивать стали. - Кто английский учил
- уши закройте. Что с вас возьмешь, коль по-русски песен веселых не знаете!
Хорошо-то ведь как! - подумалось Лешке. -
Вот как люди сидим, тепло и уютно. И клуб - как родной, и занавес такими
ладными складками на пол стекает. А запел Васька «Битлзов». Слова тарабарские,
но Лешка и не вникал. Какая разница, что там, в этих словах, говорится?
Мелодии сами собой друг дружку сменяли. Промелькнула «Гасиенда», «Гел»,
«Вечер трудного дня». И словно бы паутина, так и эдак плети, а все над
тобой, все тебя не касается. И только капли росы в узелках повисают. Будто
невправду, будто придумали - но чуть отмахни, обидно делается: потому что
должно было быть, и просто тебя обманули! И странно ведь как, - под это
плетенье уже само кружилось в лешкиной голове, - ведь есть на свете народы,
которым все так просто дается. И все у них будто игра, и грусть как улыбка,
и печаль словно радость. В чем же мы провинились? Почему во всем только
предельную, надсадную ноту слышим? Чтоб уж под горло, взахлеб! Чтоб уж
спел - и хребет поплам! А нет бы вот так же, играючи...
Лешка не выдержал, встал, спустился на две
ступени со сцены - и снова увидел «Зимь».
- Прости меня, дурака. Я больше не буду.
Черты ее будто чуть-чуть изменились. Или угли-глаза
остыли, или снежный пар твердеть начал? Холодно ей. И платок с головы ветром
сдуло. Но крепится. Что, мол, поделаешь? И холод, и злоба - это пройдет.
А ты полюби, вот, меня. Не жалей, а люби. Такую как есть... И увидишь -
все образуется.
Лешка еще постоял, и снова шагнул на ступеньку.
Васька гремел уж вовсю. И Майкл с Генкой ему помогали. Майкл отбивал ладонями
ритм на трибуне, а Генка достал расческу, прислюнявил бумажку и дудел на
этой гармонике. И так получалось у них залихватски, так весело.
- Бз-з-з-з-з, бз-з-з-з-з, - шепелявил Генка.
Но в музыку вкралось что-то еще - и Летка
прислушался.
В клубную дверь стучали.
- Бах! Ба-бах! - колошматил Майкл, - и так
не хотелось это разрушить.
Но стучали настойчиво, похоже, уже сапогами.
- Атас! - крикнул Лешка, и музыка сразу же
смолкла. Наступившая тишина разрушила все сомнения.
- Романюк! Открывай! - доносилось с улицы.
- Свет потуши! - скомандовал Васька. - И чтобы
как рыбки сидели! - а сам застегнул гимнастерку и спрыгнул со сцены.
- Оглох, что ли? - послышался голос Мешкова.
Лешка отодвинул край занавеса.
В свет фонаря, что горел над дверью, вошел
капитан. Отряхнул снег с погон и ушанки. А следом уж крался Желток с каким-то
сержантом.
- Заложил, с-сука! - прошипел Генка.
- За посылку мстит.
- Валерки ему, гаду, мало!
- С праздником, товарищ капитан! - поздравил
Мешкова Васька.
- С праздником, с праздником, - забубнил Мешков.
Было видно, что чувствует он себя неуютно. Но и показать, что не по доброй
воле пришел - тоже не хочется. - Почему после отбоя не в роте?
- К самодеятельности готовлюсь. Ноты вот разбирал...
- Знаю я твою самодеятельность! Свет лучше
включи.
- Пробки испортились, товарищ капитан.
- А у меня фонарь есть, - встрянул Желток.
- Где твои пробки? Сейчас же поправлю. Но Васька Желтка не пустил:
- Утром починим.
- Чего ж это утром? Чего не сейчас?...
- Дай фонарь, - сказал Мешков и сам пошел
к сцене.
- Полундра! - прошептал Лешка, и вся троица
юркнула за кулису. Но там было тесно, да и бочка мешала.
Однако на сцену Мешков не поднялся, а заглянул
в васькину каморку.
- Да нету здесь никого, - сопровождал его
Васька.
- Тут рубильник над нами, - сказал Генка.
- Можно и эту красную лампу выключить.
- Давай полегоньку.
Генка что-то поколдовал над лешкиной головой,
брызнули искры - и свет погас.
- Все равно услышат, когда меж скамейками
пробираться станем, - сказал Майкл.
- Черт с ними, пусть слышат!
- Ваську подводить неохота.
- Почему свет погас? - вышел из каморки Мешков.
- Говорю, пробки плохие...
- Ты мне баки не заливай!
И тут уже поздно выбирать стало. Сапог мешкова
ступил на одну ступеньку, потом на другую - свет фонаря вырвал из темноты
бутылки, головку графина... И Генка с Лешкой прыгнули в зал. По Генка сразу
упал, опрокинул скамейку...
- Кто-о-о! - заорал Мешков. - Поймаю, хуже
ведь будет!
Пожарная дверь находилась в середине барака,
напротив главной. Сержанту с Желтком всего проход пробежать, а Лешке по
диагонали через все скамейки прыгать. И он остался лежать на полу. Если
сообразят, что он к этому выходу метит - сразу дорогу отрежут.
А Мешков уже разметал занавес и водил фонарем
во все стороны. Женька с сержантом чиркали спички, и по их огонькам Лешка
понял, что от двери они не ушли.
В луч фонаря попал Генка.
- Жуков! - рявкнул Мешков. Теперь уже до конца
вошел в роль. Фляга с горилкой забылась.
Желток направился к Генке, и Лешка заработал
локтями, по всем правилам пластунской науки. До стены бы только добраться.
- Где у тебя тут рубильник?! - напустился
Мешков на Ваську.
- Да вот, сам ищу.
Лешка дополз до стены и прислушался. Майкл,
видно, на сцене остался. В занавес завернулся? Ведь все вместе стояли...
Мешков убрал свой фонарь, рубильник отыскивал
- и тут уже Лешка не сам, будто дернули: вскочил во весь рост и бросился
вдоль стены, опрокидывая скамейки. Сейчас включат свет - и ему тогда крышка.
Вырвал замок из петли, откинул засов - и тут кто-то повис на одежде. Лешка
попробовал вырваться, двинул локтем наотмашь. Но хватка была железной.
Тогда он как смог развернулся и запустил кулаком. Удар пришелся в лицо,
но вскользячку, только разозлил нападавшего. Сержант заработал ногами,
двинул коленом под пах, сапогом под коленку. Лешка язык прикусил, чтобы
не взвыть от боли. Стукнулся спиной в дверь и почувствовал, как она отступает.
Луч фонаря уж скакал по скамейкам. В руке был замок - и Лешка ударил.
Удар лег легко. Будто во что-то вязкое, в
глину. Сержант даже не всхлипнул. Осел и грохнулся на пол. Свет ослепил
- но Лешка загородился руками. Врезался в дверь, кувырнулся через плечо.
Снег обжег щеку. Но Лешка сразу вскочил. Под окнами проходила дорога. По
ту сторону - спуск с трубой теплотрассы внизу. Спотыкаясь и падая, он пробежал
несколько метров и скатился с обрыва. Снег набился в сапог и за шиворот.
Но останавливаться было нельзя. Он подлез под трубу» на одном дыхании отмахал
метров двадцать - и только тогда мышцы сами расслабились.
Из клуба не доносилось ни звука. Вспыхнул
свет, позолотив кромку обрыва над Лешкой. Потом появился Мешков. Походил
туда и сюда, но спускаться не стал. Лешка и не сомневался, что не полезет.
Желтка, разве, пошлет? Но не очень-то он его и послушает.
- Вылезай, Власов! Я тебя видел, - впрочем,
без всякой уверенности крикнул Мешков. Потом постоял, пнул снег сапогом.
- Дурак! За что человека убил?...
Лешка хотел показать язык: мол, нате, покушайте!
- но не показал, а только вдруг ощутил, что мелко-мелко дрожит. И еще боль
в паху, будто его на кол посадили. Лешка попробовал раздвинуть ноги, но
боль не ушла, рассыпалась на боли поменьше. По небу ползла туча. Подбиралась
к луне. Припорашивало. Снег был мелкий, колючий, как боли в паху, и Лешка
стал ловить его языком.
- Врешь! - огрызнулся Лешка. - Врешь!... -
но Мешкова уже не было. Только кромка обрыва по-прежнему золотилась.
«А может, пригрезилось? Спьяну, просто?»
Он встал, попробовал расстегнуть пуговицы
на штанах, и увидел, что пальцы в крови...
От нида крови стошнило. Внутри будто что-то
лопнуло, вес внутренности рванулись наружу. Лешку трясло, живот перехватывало,
но позывы не прекращались. Он, наверно б, нагадил в штаны - но вся мерзость
шла горлом. Потом стал больно мочиться. Будто кусочки стекла продирались
наружу.
«Очиститься, падла, хочешь! Чистеньким, сука,
уйти!?»
Но что-то предательское уже шевелилось в мозгу,
скреблось по извилинам. Лешка хотел отогнать, а оно напирало, подкатывало,
будто блевотина.
«Надо в часть. Мешков сейчас по ротам пойдет,
все койки проверит. И тогда мне каюк. Ведь вычислит, сволочь.»
Он кое-как застегнул штаны. Руки не слушались.
И полез наверх. Но снег оползал, присыпал, придавливал...
«Валерка вот тоже хотел. За Урал! К чертям
на рога! Чтобы не давило, не плющило! Чтобы воздуху вдоволь!... А может,
в город уйти? Или вот, на «Бабью слободку»?»
Домики были рядом. Рукою подать. Пялили желтые
маслянистые глазки. Там - тепло. Там тебя пожалеют... Вот только чем ты
за эту жалость заплатишь? Да и нужно ль - за деньги?...
С пятой или шестой попытки он выбрался на
дорогу. Но силы иссякли. Ноги сделались ватными, еле держали. Дверь оказалась
заперта. Свет в окнах погас. Только фонарь на столбе освещал угол клуба
и отбрасывал пятно на дорогу. Лешка постоял, подпирая барак, а потом зашагал
вдоль стены. Вступил в пятно света - и вдруг грохнулся носом в сугроб.
И тут же увидел берег Двины. Только вместо
сугробов дохлые рыбины под каблуками. И Лариска, по колена в воде, пьяная,
дура!... - Не смей! - закричал ей Лешка. - Не смей! Затянет!... - а она
ухмыляется лысыми веками и крутит свой «Феликс». А из «Феликса» - 59! 59!
- летят будто искры... И еще янтарь на голой груди. Словно капля пота из
поры выступила. Так уж сдавило, так стиснуло - что лезет, сочится наружу.
Борьку вот тоже выдавило. Терпел, упирался, крохи выгадывал - а потом вместо
краски мыло подсунули... И не стоишь ты ничего! Трешки рваной не
стоишь!
Лешка опрокинулся на спину. Свет бил в глаза.
Где-то рядом мерцала луна. А в щеки тыкался снег. Словно в поры хотел забиться.
Но от света было тепло.
«Мама! - подумал Лешка. - Мамочка!... За что
меня так?!»
Пятно света осталось позади, и сделалось холодно.
Лешка уперся руками в забор, но досок не чувствовал. Пальцы были (такие
же доски. Он ударил в забор кулаком. Ударил сильней. Навалился локтями
и стукнулся лбом. - «...пардона прошу. С той стороны замполит прислонился...»
- но было не смешно. Слышите?! Не смешно! Я в клетку хочу! А меня не пускают!
Нога провалилась в сугроб. Лешка попробовал
вытянуть, но почувствовал, что теряет сапог. Он разгреб снег руками...
Краденный! Краденный потому что!...
Наконец одна доска поддалась. Лешка стал отодвигать
ее в сторону. Но руки были чужими. Два железных крюка. Такими когда-нибудь
станут орудовать роботы. Они смогут все. Даже убить!... Доска сорвалась,
и если бы Летка чувствовал руки, то взвыл бы от боли. Но он не чувствовал.
С настойчивостью машины он повторил попытку. Потом протиснул в дырку плечо,
руку, голову... Шпенькнула и отлетела в сторону пуговица, словно порвали
струну на гитаре. Лешка упал. Теперь доска скреблась по колену, вцепилась
в сапог. Но Лешка уперся. Моя! Отдай, сволочь!... Затрещало голенище, выпустив
из раны клочья портянки.
И Лешка снова пополз.
«Маресьев, ебанный!» - и вдруг понял - вернулся.
И сразу представил казарму. Вонь развешанных
на ночь портянок. Крысиная возня под ногами и тысячи храпов.
А потом, почему-то, стало темно. Пустота.
И лишь какое-то время спустя будто раздвинулся занавес, и Лешка увидел
себя с дирижерской палочкой. Взмах. Еще один взмах. Филька-студент переворачивает
страницы нот на пюпитре. - Вторая часть, - приговаривает Филька. - А надо
б сначала. - Но Лешка не слушает. Музыка! Должна же быть музыка!?... А
музыки нет. Борька натужно гудит в геликон. Пщщ, пщщ, - и ыз напивает по
меди тарелок Майкл. Гитара бьется у Генки и руках, и Генка боится, что
скрутит ей шею. А Васька комкает меха аккордеона - и аккордеон пыхтит,
отдувается, будто простуженный, мол, воздуху, воздуху дайте... Только Валька
Ремизов звонко бьет по мячу. - Ах-х! - раскрываются восхищенные рты. -
Ах-х! - волна за волной бежит по рядам. - Ах-х! - и тогда вступает папа.
Белые клавиши и белые пальцы - словно нежнейший, не заживающий шов. А черное
тело рояля и музыкант в черном фраке, сбегающем на пол тончайшими фалдами,
- как бы два существа, что всю жизнь тянулись друг к другу. Потому что
порознь - они ничего. Они были мертвы, как обычные вещи. И только сейчас,
когда папины пальцы впадают в рояль, и рояль уже не сам по себе, а продолжение
папы, - где-то там, в глубине, зарождаются звуки. Как рисунок на мерзлом
железе - из ничего возникают они. Тонкие, слабые, но уже неуязвимые, завершенные
сами в себе. Потому что были всегда. Потому что ни музыкант, ни рояль -
их не создали, а только усилили, как камертон, позволяющий нам, глухим,
слушать вечность. И словно ниточка в иголочное ушко эти звуки нанизывают
на себя все, что минуту назад рассыпалось разбитым зеркалом. И Борьку с
его геликоном, и лязг палочек по тарелке, и мяч, что бумерангом кружит
над залом. И все становится музыкой. Филька-студент с его покусанными губами
и недочитанными «Карамазовыми», Валерка, жадно глотающий воздух. И Лешка,
взмахивающий и взмахивающий дирижерской палочкой, потому что не он, а она
водит его рукой.
Праздник! Вот он истинный праздник!
Надо было к Лариске пойти, - подумал Лешка.
- И ничего бы этого тогда не случилось...
Но подумал он не затем: да врет, будто мужиков
у нее - девать некуда. Будто даже деньги брала... Ну и брала. Ну
и что?... Он ведь тоже всю жизнь на панели. Но это пустяк. Если остался
кусочек тепла там, внутри, если еще способен услышать... - тогда хорошо.
Тогда еще может все чисто выйти. Он ей расскажет как «Зимь» рисовал. И
она все поймет. Просто фанерка с изъяном попалась. Здесь - сучок, там вот
- трещина. И глаз пришлось немного подвинуть. А потом еще муха прилипла.
Я из нее узелок сделал, и уж только из узелка платок как-то вытек. Смотри.
Будто ветром сдувает. И вообще, краски - дрянь: щепки, мусор - гадость
какая-то. Рисуешь грязью по грязи... По посмотри: какая чистота получилась!
Но тут у рояля возникла мама. Руки лодочкой,
платье до пят:
...а время стекает,
По лицам струится-а-а-а...
- и так высоко, так надсадно, фальшиво - что Лешка не выдержал и заткнул
уши.
И с оркестром сразу разладилось. И уже не
оркестр, а маршируют шеренги, и бляхи на ремнях как осколки зеркал. - Хруп,
хруп - сапогами по снежному насту. - Ать, два! - старшина. И Лешка как
крыса меж этих сапог, мечется, хочет подладиться к шагу. И тянет руки вперед.
А на ладонях - сосуд... Вот-вот упадет. Вот-вот разобьется...
Лешка не заметил, как дополз до столовой.
В бараке горело окно, бросая на снег крестообразный отсвет. Видно, кто-то
еще праздник празднует. Он подгреб поближе к стене, привалился и замер.
По небу по-прежнему ползла туча. Закрыла все
звезды и обступила луну. Словно готовилась к последнему штурму. Туча была
низкая, за крыши бараков цепляла. И снег валил гуще. По уже не колючий,
а мягкий, пушистый. Подтаивал на губах и стекал ручейками.
...а время стекает...
- Нет! - затряс головой Лешка. - Нет! - но
кому и зачем он это сказал - непонятно.
Потом где-то рядом скрипнула дверь, и в пятно
света вступили двое. Расстегнули штаны и стали мочиться.
- ...я ей, бля, говорю: двери только открой!
Мне ведь что? Мне взглянуть, что этого москаля сраного у тебя нету! А там
- хоть всей округе давай! Но эту с-суку - убью! Тебя и его прирежу!
- Был, был, - Лешка узнал голос Желтка. -
В клубе только Жукова с Васькой застукали.
- Вот и сказал, что убью!
- А она?
- Что она? Дура-баба! Я ей все: сигаретки
и кофе!... Да ты только скажи: рубашку последнюю - на! Хочешь - голым в
снегу изваляюсь! Да с таким парнем, как я!... А она на это говно променяла!
- Эх, Папюк! - похлопал приятеля по плечу
Женька. - Испортил он твою бабу. Как пить дать, испортил. У этих жидочков
концы пообрезаны, и от этого твердые, как мозоли на пятках. Одна мне рассказывала:
кто такого попробовал - от нашего брата потом кайфу нету.
- И зачем же они обрезают?
- А чтоб ихние бабы нас в тапочках видели.
Ведь баба без кайфа - да тьфу, одним словом.
- А к нашим, выходит, им можно?!
- Отчего же и нет? Покуражиться, падла.
Друзья застегнули штаны, но уходить не спешили.
- А он ведь, как будто, не жид?
- А-а! - отмахнулся Желток. - Они в этой Москве
все насквозь прожидели.
Надо было и дальше тихо сидеть. Выждать, когда
уберутся. Но что-то в Лешке набычилось. Не обида даже. Просто пренебрежение
показать захотелось. Что крысы-то - вы, а не я. На роду вам написано: в
норах сидеть, - но что-то случилось, и вот, повылазили. И он попробовал
встать. Ухватился за стену и чуть приподнялся.
- Кто?! - встрепенулся Желток.
И Лешка упал: сполз по стене, рассаднив подбородок
и щеку.
Пашка вытащил спички, чиркнул - и огонек брызнул
Лешке в глаза.
- Ба! Вот это вот встреча!
- На ногах не стоит, - захихикал Желток. -
Здорово ж она тебя уходила!
- А меня вот не встретила, - процедил
Пашка.
Лешка молчал. Глаза от света болели, а загородиться
- руки не слушались.
- А я-то вот думал, ваше благородие
только из рюмочек пьет.
- Это со своими, московскими. Наши ему для
другого сподручней.
- Ну и как погулял? - наклонился Пашка.
- Рачком или в ротик дала? - облизнулся Женька.
Лешка поворочал языком, набрал немного слюны
- и плюнул.
- Ишь, говно! Огрызается! - утер плевок Пашка - и вдруг ударил.
Лешка был не готов. То есть, он все равно
бы не мог защититься. Но хотя бы расслабиться. А так получилось упруго,
как сосульки сшибают. Два передних зуба сломались, и рот наполнился кровью.
- Чего же молчишь? - снова склонился Пашка.
- Расскажи, как время провел. Послушать охота.
- Да оставь ты его, - заволновался Женька.
- Так хватит.
- Не, бля! Чтобы он надо мною куражился!?
- и новый удар пригвоздил Лешку к бараку.
На этот раз боли не было. Только крови стало
очень уж много. Лешка сглотнул, и от этого что-то мутное всколыхнулось
в желудке. Захотелось согнуться, голову в плечи втянуть, и куда-то забиться,
в дыру или в нору.
- Сказал ведь, зарежу! - орал теперь Пашка.
Желток на него как петух наскакивал: хватал
за рукав и что-то выкркивал - но Пашка его отпихнул. Порылся и кармане,
вытащил нож, маленький, перочинный - и целую вечность его раскрывал: лезвие
ускользало, заклинивало, - а когда, наконец, распрямилось - было в нем
что-то забавное, будто апельсиновый сок в рюмку с водкой стекает.
- Паша, не смей! Паша, не надо! - всхлипывал
Женька. По Пашка его снова отбросил.
А Лешке было плевать. Ни страха, ни злобы.
Только б уйти. Выскользнуть куда-то отсюда.
Удар получился плохой. Нож вспорол гимнастерку
и тут же сложился. Пашка порезал пальцы, выругался.
- Платком оберни, - посоветовал Женька. -
Отпечатков не будет.
Но платка у Пашки не было, а свой - Желток
побоялся.
- В гальюн потом брошу.
Второй удар пришелся точней. Лезвие задело
ребро, пискнуло, как притертая пробка в флаконе, и провалилось...
И сразу стало тепло. Муть в животе улеглась.
А к пальцам, ушам вернулась чувствительность.
- Уходите теперь, - сказал Лешка. - Слышите?
Уходите.
Пашка отпрянул. За ним и Желток. Размазал
сопли под носом - и вдруг заорал:
- Это - ты! Это - ты! - и бросился со всех
ног.
А Пашка еще какое-то время стоял. В свете
окна, отбрасывая тень на крестообразный отсвет. Будто распятый, будто пригвожденный
к этой вот тени. А потом исчез. Или свет за окном погас? Или, не было света
- а просто все Лешке пригрезилось?...
Вот туча на небе - была. Укрыла луну, и стало
темно.
«Холодно», - подумалось Лешке. И вдруг застонал:
- Мамочка! Где же твой свитер?!...
Но потом отыскалась прореха, и луна, как сонное
око, окинула землю. Черный забор с узелками колючек. Белый девственный
снег, и ямы следов. Одни ведут сюда от забора, другие уходят туда, на плац
и к казарме, где на промозглом ветру колышутся кумачные ленты: 59! 59!
59!... А здесь вот тепло. И снег как белая рана. И небо словно рояль. Жаль
только нет музыканта. Потому что Лешка прилип, будто муха к мольберту.
И краски, вот, дрянь. Всю жизнь только грязью по грязи...
Он ощупал живот, отыскал рукоятку ножа - но
трогать не стал. Повалился на бок и попробовал разрывать снег руками. Снег
был податлив, как ларискино тело. Такой же горячий, с такими же капельками
янтаря, что сочились из пор - и Лешке захотелось стать как этот янтарь:
запечься в него и вечно стекать, никогда никуда не стекая...
Внизу под бараком не хватало доски. Лешка
просунулся в щель.
- Тепло. Хорошо, - шептал он себе. -
Вонять только будет... Но ничего. На морозе развеется.
Беершева- Ришон-Ле Цион (Израиль)
1985-1996
<.........................................>
_________________________________________________________________________________________
|