продолжение I

.

 

   Впрочем, мы желаем здесь объяснить эту глубокую антипатию народа только по отношению к еврейству в искусстве, а именно, - в музыке. Мы обойдем молчанием и область религии, и область политики. В религии евреи давно уже для нас закоренелые враги, недостойные, впрочем, даже ненависти ...... А в чистой политике . . . мы хотя и не приходили с ними в столкновение, но всегда готовы предоставит им основание нового Царства в Иерусалиме. Да, нам остается только весьма сожалеть о том, что г. ф. Ротшильд оказался весьма остроумным и отказался от чести быть королем евреев, предпочел сделаться «евреем королей». 
    Но когда политика сделалась у нас достоянием общества, идеалистам казалось, что особое правовое положение евреев взывает к челове-ческой справедливости; поддерживался же этот взгляд тем обстоятельством, что у нас самих появилось стремление к социальному освобождению. Здесь, именно, и следует искать корень нашей борьбы за еврейскую эмансипацию, так как во время этой борьбы мы неизменно оставались борцами за отвлеченный принцип, за идею, а не за конкретный случай еврейского освобождения. Это произошло потому, что весь наш либерализм оказался только игрою недальновидного ума, так как мы взялись за освобождение народа не зная его, и искренне чуждаясь какого бы то ни было сближения с ним; точно также и наше усердие в  отстаивании еврейского равноправия вытекало только из общего идеалистического подъема, но далеко не из чувства симпатии к евреям. Сколько бы ни говорилось хороших слов о справедливой необходимости еврейского равноправия, при реальном столкновении с евреями мы не переставали чувствовать по отношение к ним самую искреннюю антипатию. 
    В этой инстинктивной антипатии к евреям мы наталкиваемся на обстоятельство, которое не-обходимо выяснить, так как оно и должно будет привести нас к нашей цели. 
    Нельзя не заметить того, что отрицательное, отталкивающее впечатаете, которое производят на нас евреи, гораздо естественнее и глубоко  сильнее нашего сознательного стремления избавиться от этого не гуманистического настроения. И мы только сами себя обманываем (в данном случае вполне сознательно), когда в порыве прекраснодушия напрасно хотим убедить себя и других в том, что то естественное чувство, какое вызывают в нас евреи, должно отличаться особенной гуманностью, нравственностью. 
    Впрочем, в последнее время мы, кажется, приходим к тому здравому убеждению, что пра-вильнее было бы освободить себя от давления этого самообмана и совершенно трезво рассмотреть предмет нашей насильственной «симпатии». 
    Когда же мы, таким образом, вопреки сентиментальным заблуждениям разумно составили  себе понятие о том, каковы должны быть наши отношения к еврейству и каковы они теперь, то мы, к нашему удивлению, ясно увидим, что во время нашей борьбы за еврейское равноправие мы жалко висели в воздухе и храбро сражались с облаками. 
    А прекрасная, далекая от наших еврействующих идеалистов область, - реально существующего, обратила на себя внимание тех, кого хотя и забавляли наши смешные воздушные прыжки, но не настолько, чтобы удержаться от захвата этой поистине прекрасной области или чтобы уступить хоть часть ее нам в вознаграждение за нашу идеалистическую эквилибристику. 
    Вот таким, именно, образом, как будто бы совершенно незаметно, «кредитор королей» сделался королем кредиторов, и ходатайства этого короля о еврейском равноправии кажутся нам только наивными, так как справедливее и скорее нам нужно добиваться равноправия по отношению к евреям. 
    Настоящее положение вещей этого мира таково, что евреи более, чем уравнены в правах; они господствуют и будут господствовать, пока за деньгами сохранится сила, перед которой бессильны все наши стремления и дела. 
    Здесь, понятно, не нуждается в объяснении, что эту неодолимую силу в руки сынов Израиля дали их исторические бедствия и разбойническая грубость христианско-германских властителей. 
    Что же касается влияния евреев на изящные искусства, то здесь прежде всего следует указать на то, что современное искусство достигло в, своем развитии такой степени полноты, что дальнейшее его развитие возможно только при создании для него новых основ. 
    Этим обстоятельством и воспользовались евреи для того, чтобы руководить художественной критикой и захватить искусство в свои проворные руки. На этом, впрочем, остановимся более внимательно. 
    Весь тот труд, который сильным и богатым людям римского и средневекового времени приносил закрепощенный человек, сам переживая стеснения и бедствия - все это в наши дни еврей перевел на деньги: в самом деле, кто рассмотрит на бумажках, с виду невинных, что они обагрены кровью бесчисленных рабов? 
    И все то, что герои искусства с бесконечными усилиями, пожравшими не только их энергию, но и самую жизнь, отвоевали от враждебных искусству темных сил за два злосчастных тысячелетия, - все это евреи обратили в предмет торговли художественными произведениями: кто увидит в гармонических чертах художественных произведений то, что они создавались тяжелым и священным трудом гения в продолжение двух тысячелетий? А то обстоятельство, что все новое искусство приняло еврейский оттенок, слишком бросается в глаза и выдает себя чувству, чтобы это надо было утверждать. Поэтому мы избавлены от необходимости заходить особенно далеко и нам не нужно углубляться в историю искусств, чтобы доказывать очевидный факт. 
    Достаточно того, что мы в недоумении остановились пред неизбежной необходимостью - освободить искусство от еврейского гнетущего влияния. Нам нужны силы, и этих сил мы не раздобудем, если остановимся над исследованием самого явления и его теоретическим определением. Для этой цели гораздо лучше обратиться к своему же настроению, к своим невольным чувствам; в том отталкивающем нас от евреев непобеждаемом чувстве - пора сознаться в нем откровенно - мы найдем разъяснение того, что, именно, отвращает нас в еврействе; тогда мы будем знать, наконец, с чем мы должны бороться; тогда же только мы и сумеем надеяться, что прогоним с поля враждебного нам демона, укрепившегося под надежным прикрытием непроницаемой полутьмы, которую мы, добродушные туманисты, сами на него набросили, чтобы сделать его вид менее противным. 
     Еврей, который имеет одного Бога и только для себя, прежде всего в каждодневной жизни бросается нам в глаза своим наружным видом. Этот особенный вид - неотъемлемая принадлежность еврея, среди какой бы европейской национальности он ни вращался - для всех национальностей представляет черты неприятно-чуждые: мы невольно не желаем иметь ничего общего с человеком, имеющим такой вид. До сих пор это должно было считаться несчастьем для евреев; теперь же, как мы видим, они чувствуют себя прекрасно со своим несчастьем; судя же по еврейским успехам, их различия от нас обратились как бы в отличия. 
     Не касаясь того морального воздействия, какое оказывает на нас эта сама по себе неприятная игра природы, мы в интересующем нас вопросе должны обратить внимание на ту еврейскую внешность, которая никогда не может быть предметом чистого изобразительного искусства: когда же в искусстве желают представить еврея, то черпают образы из области фантазии, мудро облагораживая или совсем пропуская все то, что в обыкновенной жизни именно характеризует еврейский вид. 
     Никогда же еврей не приблудится и на театральную сцену: исключения из этого по числу и своим особенностям таковы, что они лишь подтверждают общее правило. 
     Мы не можем представить себе какую-нибудь драматическую сцену античного или современного характера, в которой роль героя играл бы еврей, чтобы до смешного не почувствовать несоответствия такого представления *). 
    А это очень важно: человека, наружность которого мы должны считать неспособной к передаче изящного, мы должны признать вообще неспособным к артистическим проявлениям его существа. 
    Однако, для разрешения вопроса о влиянии евреев на музыку, необходимо, главным образом, обратить внимание на язык евреев и на то впечатление, которое производить на нас еврейская речь. 
    Евреи говорят языком той нации, среди которой они живут, но говорят, как иностранцы. 
    Мы далеки от того, чтобы заняться расследованием причин этого явления. Но мы не можем не обвинять за то эту христианскую цивилизацию, которая держала евреев в принудительном обособлении, равно как в последствиях этого явления мы не обвиним евреев. Мы обязаны только освещать и разъяснять эстетический характер этих явлений. 
_______________
 
*) О деятельности еврейских актеров можно было бы много сказать по опытам позднейшего времени. Теперь не только они заняли сцену, они успели как бы похитить у авторов их художественные образы. Какой-либо еврейский «представитель характеров» не столько старается изобразить создания Шекспира и Шиллера, но подставляет  вместо них собственные тенденциозные изображения. От, этого получается такое впечатление, как будто из картины Распятия вырезан Лик Спасителя и вместо него вставлена физиономия демагогического еврея. Фальсификация нашего искусства, в особенности, драматического доведена до грубого обмана, почему даже о Шекспире теперь стали судить только с точки зрения условной пригодности его произведен!?! для сцены. (Примечание немецкого издателя).

<................................>

_____________________________________________________________________________________

 

п